Бывают вечера, которые с самого начала кажутся вырезанными из иной, более плотной и звонкой материи. Они начинаются с тихого щелчка, едва уловимого смещения реальности, и ты уже знаешь: всё, что произойдет дальше, останется с тобой навсегда. Таким был тот вечер в ресторане.
Этот ресторан был не моим выбором. Слишком пафосно, слишком дорого, слишком много зеркал и позолоты, в которых тонешь, как в холодном, искрящемся болоте. Но Катя обожала это место. Говорила, что здесь «пахнет деньгами и историей», и для нее это было высшей похвалой. Для меня же этот запах был густым и удушливым коктейлем из дорогих духов, запеченного утиного жира и старой, застрявшей в портьерах пыли.
Меня пригласили отпраздновать. Катя крестила дочь, маленькую Аришу, и после церемонии устроила ужин для самых близких. Близких ей, разумеется. Я в этот круг входила странно и неуклюже, как в тесные туфли, купленные на радостях. Мы были подругами с университета, но за последние семь лет наши жизни разошлись с такой скоростью, что теперь нас связывали в основном прошлое и привычка.
Я пришла раньше всех. Селфи на фоне огромного зеркала в золоченой раме, томная поза, взгляд поверх своего отражения куда-то вдаль. На мне было новое платье - пепельно-синее, дорогое, купленное в кредит специально для сегодняшнего вечера. Я ловила себя на том, что репетирую фразы, которыми буду отвечать на вопросы. В голове крутился монотонный, назойливый внутренний монолог: «Всё хорошо, да, проект очень интересный, нет, пока одна, но это же не навсегда, правда? Конечно, хочу детей, ещё каких…»
Официант, юноша с утомленно-учтивым лицом, проводил меня к длинному столу, застеленному белейшей скатертью. Я села не с краю и не в центре, а где-то посередине - самое безопасное, невидимое место. Положила на колени сумочку, словно щит, и стала ждать.
Первой, конечно, появилась Катя. Она не вошла, она вплыла, окруженная сиянием собственного успеха. От нее буквально веяло счастьем - дорогим, ухоженным, уверенным в себе. Она была вся в белом, и это белое не было кричащим, оно было мягким, кремовым, материнским. В её волосах поблескивала изящная заколка. Я вдруг с болезненной ясностью вспомнила, как мы десять лет назад, сидя в общаге на подоконнике, мечтали о будущем. Она хотела троих детей, большую квартиру у парка и мужа-дипломата. Я хотела писать книги, путешествовать и «найти себя». Смешно.
- Лиза! - её голос прозвенел, как хрустальный колокольчик.
Она обняла меня, и я утонула в аромате её духов - нежных, с нотками жасмина и груши. - Ты уже здесь! Как я рада!
Она отстранилась, держа мои руки в своих, холодных и ухоженных, с идеальным маникюром цвета слоновой кости.
- Посмотри на тебя! Какое платье! Ты просто прелесть!
Её комплимент был искренним, и от этого становилось ещё горше. Она действительно радовалась за меня. А я? А я смотрела на неё и чувствовала, как из какого-то тёмного, глухого угла моей души медленно выползает холодный, склизкий червь. Зависть. Тихая, удушающая, ядовитая.
- Где же виновница торжества? - выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
- Папа гуляет с ней у фонтана, успокаивает, - сказала Катя, и её лицо осветилось изнутри таким тёплым, таким настоящим светом, что мне захотелось зажмуриться. - Ах, Лиза, ты не представляешь, это такое счастье! Каждый день - открытие.
Но в этом свете, приглядевшись, я заметила и тень - легкую синеву под глазами, приправленную тональным кремом, едва уловимую напряженность в уголках губ. Не идеальная картинка, а живая, уставшая женщина. Это открытие не сделало легче, оно лишь добавило стыда: она носила свое счастье, как тяжелую, но желанную ношу, а я лишь завидовала блеску упаковки.
Подошли другие гости, посыпались новые объятия, восторги. Я отступила на свой наблюдательный пост. Мой внутренний монолог стал злее: ««Папа гуляет». Не «Серёжа», а «папа». Как будто это его новая, самая главная должность. «Каждый день - открытие». Да, открываешь памперс, и там такое открытие…»
Я ловила себя на этой гадости и ненавидела себя ещё сильнее. Но остановиться не могла. Это была защита. Защита от чего? От её счастья? От своего несчастья? От осознания, что мой «интересный проект» - это переписывание чужих статей для скучного интернет-портала, что моя «свобода» - это возможность до трёх ночи синить в телефоне, не боясь разбудить ребёнка.
Подошёл Сергей, муж Кати. Он нёс на руках маленький свёрток в кружевном белом конверте. Ариша. Вся в рюшах и бантах, с крошечным личиком, прикрытым… фатой. Да, это была не просто косыночка, а самая настоящая миниатюрная фата, приколотая к тоненьким волосикам. Символ невинности, чистоты, начала новой жизни. Катя с нежностью поправила её.
- Смотри, какая принцесса, - улыбнулся Сергей мне. Его улыбка была усталой и бесконечно счастливой.
Все ахнули, защелкали камерами телефонов. Я тоже подняла свой, сделала несколько кадров. На экране было идеальное семейство: красивые, успешные родители, драгоценный ребёнок. Картинка из глянцевого журнала. И я, на краешке кадра, со своей вымученной улыбкой, - чужеродное включение, сбой в матрице.
Все расселись. Мое место оказалось рядом с официанткой, закрепленной за нашим сектором. Это была девушка лет двадцати пяти с серьезным, уставшим лицом и большими, утомленными глазами. Она двигалась бесшумно, почти призрачно, расставляя бокалы, разнося закуски. Её звали Алина, я расслышала, как её окликнул старший по залу.
Ужин начался. Зазвенели бокалы, полилось вино, застрекотали разговоры. Говорили о детях, о нянях, о курсах раннего развития, о ценах на недвижимость. Я кивала, поддакивала, вставляла какие-то реплики, но сама себя не слышала. Я наблюдала за Алиной.
Она работала с сосредоточенной, почти отрешенной точностью. В её движениях не было ни рабской подобострастности, ни раздражения. Была какая-то глубокая, сосредоточенная внутренняя работа. Она смотрела на наш стол, на сияющую Катю, на ребёнка в фате, и в её глазах не было ни капли той удушающей зависти, что клокотала во мне. В них было что-то иное. Печальное? Нет, скорее, отстранённо-спокойное, как у человека, который знает какую-то великую и горькую тайну.
В какой-то момент, когда Катя снова пустилась в восторженные рассказы, а я уже была готова взвыть от тоски, я встретилась с Алиной взглядом. И вдруг увидела в её глазах не слугу, а… понимание. Мимолётное, едва уловимое. Как будто она видела насквозь и мою фальшь, и мою зависть, и Катино, такое искреннее, такое недостижимое для меня счастье.
Я отправилась в дамскую комнату - перевести дух, прийти в себя. Зеркала здесь были ещё огромнее и беспощаднее. Я смотрела на своё отражение: тридцать лет, ни мужа, ни детей, ни дела жизни. Карьера? Средненькая должность. Творчество? Не написанный роман. Любовь? Череда нелепых и коротких романов. Всё куда-то ушло, растеклось, испарилось в суете будней.
Из одной кабинки вышла Алина. Она поправила форменный фартук, подошла к раковине рядом со мной. Мы снова молча посмотрели друг на друга в зеркало.
- Тяжелый вечер? - вдруг спросила я, сама не знаю зачем.
Она чуть улыбнулась уголками губ.
- Да нет, обычный. У вас праздник, это всегда… энергозатратно.
- Они счастливы, - вырвалось у меня, и я тут же ужаснулась своей откровенности.
Алина вытерла руки, посмотрела на меня прямо. Её глаза были не просто усталыми, они были старыми, много повидавшими.
- А разве плохо, когда люди счастливы? - спросила она тихо.
- Нет… конечно, нет… - я запнулась. - Просто… иногда это счастье такое громкое. И кажется, что оно только для избранных.
Она молча кивнула, как будто поняла всё без слов. Весь мой стыд, всю мою горечь.
- У меня тоже есть дочь, - неожиданно сказала она. - Ей шесть.
Я не знала, что ответить. Почему-то я не думала, что у официанток есть дети. Ну, то есть, конечно, есть, но… как-то абстрактно. А тут вдруг - конкретная девочка, шесть лет.
- Вот как… - пробормотала я. - Наверное, с ней непросто, работа такая…
- Бывает, - снова коротко улыбнулась она. - Но я на вечернюю смену стараюсь выходить, когда муж дома. Он таксист. Выезжает к ночи.
Она говорила об этом просто, без тени жалобы или исповеди. Как о данности. О жизни.
- А вы… вы счастливы? - сорвалось у меня с языка, и я тут же покраснела от глупости и бестактности своего вопроса.
Алина посмотрела на меня с лёгким удивлением, потом её взгляд снова стал тем самым, знающим.
- Счастье - оно разное, - сказала она, подбирая слова. - Иногда оно громкое, как у вашей подруги. А иногда тихое. Как у меня. Приду домой под утро, муж уже уехал, дочка спит. Посижу рядом, посмотрю на неё, поправлю одеялко… Сердце замирает. Вот оно, моё. И ради этого всё.
Она посмотрела на часы.
- Мне надо идти. Подают горячее.
Она вышла, оставив меня одну в сверкающем склепе из зеркал и мрамора. Её слова висели в воздухе, такие простые и такие страшные в своей простоте. «Сердце замирает. Вот оно, моё».
А у меня не было ничего, от чего бы замирало сердце. Никого, кого я могла бы назвать своим. Только зависть. Только страх. Только пустота.
Я вернулась за стол. Вино лилось рекой, разговоры становились громче. Аришу забрала няня в строгом костюме и унесла спать. Ребёнок исчез, остался лишь символ - пустой стульчик с брошенной на спинку той самой фатой.
Я смотрела на эту фату. Крошечный кусочек тюля и кружева. Символ. Для Кати - символ исполненной мечты. Для меня - символ недостижимости. А для Алины? Что это было для неё? Просто кусок ткани. Деталь чужого праздника.
И вдруг Алина, проходя мимо с подносом, полным грязной посуды, зацепилась краем за спинку стула. Стул качнулся, и фата, та самая, белая и невесомая, соскользнула и упала прямо на грязный, залитый вином пол.
Наступила секундная пауза. Все замерли. Катя ахнула.
Алина, побледнев, бросилась поднимать фату. На белоснежной ткани теперь красовалось алое винное пятно, безобразное и неоспоримое, как клеймо.
- Простите, я виновата, я не заметила… - её голос, всегда такой ровный и спокойный, дрогнул. - Я… я отчищу, я знаю, как…
- Да что уж там отчистишь! - всплеснула руками одна из гостей, полная дама в жемчугах. - Вещь испорчена! В первый же день!
Катя смотрела на пятно. На её лице была досада. Досада на то, что идеальная картинка дала трещину.
- Ничего страшного, Ирина Викторовна, - сказала она, но в голосе слышалась обида. - Пустяки. Алина, не переживайте.
Но это было не «не переживайте», а «какая досада». Взгляд Кати скользнул по Алине с легким, едва уловимым раздражением.
Алина стояла, сжимая в руках испорченную фату, и смотрела на это пятно. И я увидела в её глазах не страх перед штрафом. Я увидела совсем другое. Боль. Глубокую, личную, человеческую боль. Как будто это пятно было не на ткани, а на её собственной душе.
Старший по залу уже спешил к нам с извинениями. Алину увели. Инцидент был исчерпан. Музыка играла дальше.
Но я уже не могла оставаться. Эта сцена стала последней каплей. Я увидела всё. Увидела свою ничтожную зависть. Увидела Катино счастье, которое оказалось хрупким, как фарфор. Увидела чужое, молчаливое горе, которое было настоящим.
Я нашла Алину в подсобке у раковины. Она стояла и с отчаянием терла белую ткань каким-то средством. Плечи её вздрагивали.
- Оставьте, - тихо сказала я. - Это не стоит того.
Она обернулась. По её щекам текли слёзы. Настоящие, беззвучные, горькие.
- Нет… я должна… я не могу так…
- Это просто тряпка, - сказала я, и сама поняла, что говорю правду. Абсолютную правду. - Просто кусок ткани. Он ничего не значит.
- Для вас - ничего, - выдохнула она. - А для меня… У моей Маши не было такой. Да и крестильного платья красивого не было. Всё самое простое… Я тогда на смену не могла отпроситься, даже на крестины… Свекровь водила. А я вот здесь, бокалы мыла…
Она всхлипнула и снова принялась тереть пятно, сдирая кружево, пытаясь стереть не только вино, но и свою вину, свою боль, свою упущенную возможность.
И тут во мне что-то перевернулось. Окончательно. Вся моя зависть, вся моя тоска ушла куда-то, испарилась. Осталось только щемящее, пронзительное понимание. Понимание того, что материнство - это не про фаты. Не про идеальные фотографии. Оно про это. Про тихие слёзы в подсобке ресторана над испорченной чужой вещью, потому что у твоего ребёнка такой не было. Потому что ты недодала. Потому что любишь так сильно, что любая, даже чужая несправедливость мира по отношению к твоему ребёнку кажется твоей личной ошибкой.
Я молча подошла, взяла у неё из рук мокрую, испорченную ткань и положила её в раковину.
- Хватит, - сказала я твёрдо. - Идите домой.
Она посмотрела на меня с испугом.
- Меня уволят.
- Не уволят. Я всё улажу. Скажу, что это я задела. Скажу что угодно.
Я вытащила из сумочки все наличные, что были при себе. Это была приличная сумма.
- Возьмите. Купите своей Маше… я не знаю… куклу. Платье. Что угодно. Только не плачьте. Ради Бога, не плачьте.
Она смотрела на деньги, потом на меня, не понимая.
- Почему?.. Я не могу…
- Можете, - я сунула купюры ей в карман фартука. - Это не вам. Это мне. Я покупаю у вас билет в другую реальность.
Я повернулась и вышла. Я прошла через зал, не глядя на изумлённые лица. Я вышла на улицу. Был уже поздний вечер. Город светился миллионами холодных огней. Я шла, и по моим щекам текли слёзы. Но это были не слёзы жалости к себе или зависти. Это были слёзы очищения. Слёзы взросления.
Я поняла, что материнство начинается не с фаты. Оно начинается с этой готовности отдать всё, чтобы стереть одно единственное пятно с чужого счастья, потому что ты понимаешь его цену. С способности увидеть за своей болью - чужую.
Я не знаю, куплю ли я когда-нибудь крестильную фату для своего ребёнка. Но я точно знаю, что если он у меня будет, я не буду фотографировать её для соцсетей. Я буду сидеть рядом с его кроваткой глубокой ночью и поправлять одеялко. И моё сердце будет замирать. Потому что вот оно, моё.
И ради этого - всё.
Я дошла до своего дома, вошла в пустую, тёмную квартиру. Подошла к окну. Где-то там, в огромном городе, одна женщина несла домой своей дочери куклу, купленную на странные, нежданные деньги. Другая - укладывала спать свою дочь, слегка досадуя на испорченную фату, но в целом оставаясь счастливой.
А я стояла у окна, одна, и смотрела на их миры - такие разные, такие сложные, такие настоящие.
И впервые за долгое время мне не было страшно. Не было зависти. Была только тихая, светлая грусть и какое-то новое, незнакомое чувство. Чувство надежды. Не на громкое, картинное счастье. А на своё. Тихое. Настоящее. То, что, возможно, когда-нибудь придёт и ко мне.