Слушайте, братцы, байку вам расскажу, да такую, что и в жаркий день мороз по коже проберет. Давным-давно, когда деревня Крутояр была еще совсем молодой, только-только обживаться люди начали – дело это было в начале тридцатых годов прошлого века, так мне бабка сказывала. Случилась там беда страшная, от которой, говорят, и поныне земля дрожит, а люди из уст в уста байку ту передают.
Жила в той деревне, на самом краю, семья – муж Василий да жена Марфа. Марфа, как водится, недавно родила сынка, первенца крепкого, здорового, щеки словно яблочки наливные. Да вот бес, видать, Василия попутал: начал он с соседкой гулять. Марфа прознала – добрые люди донесли. И будто бы с ума сошла: то дитя голодом морит, то вовсе к нему днями не подходит. А Василий на полях, он и не знал про это. Сколько ни говорил он Марфе: «Давай дитё покрестим, имя дадим», – а она ни в какую. То ли месть за грех мужа, то ли что… кто теперь разберет... Плакало дитя, плакало, покоя не давало. А Марфа, видать, от недосыпа, от забот, да от тоски бабьей – черт его знает от чего – озлобилась.Ей бы прижаться к кому ,да горе свое женское излить ,да нет никого родного, сирота она ,померли мамка с папкой ,вот и держала обиду в себе.
Вот как-то раз, ночью, когда все спали, а в хате тишина стояла, только сверчки за печкой стрекотали, положила Марфа дитё рядом с собой на кровать. Да не просто положила, а так, боком взяла, да и придавила. И так придавила, что дыхание у младенца перекрыла. Утром проснулись – а дитё то мертвое,уж синий весь мальчонка.
Ох, и завопила Марфа! Зарыдала, волосы на себе рвала, будто не она, а кто другой виноват. А Василий, муж ее, проснулся от крика, глаза протёр, видит – дитё мертвое лежит. И так ему горько стало, так горько, что и словами не передать – ведь первенец, сын !
– Марфа, ты что натворила, окаянная?! – кричал Василий, а слезы градом текли. – Как же ты так могла, душу свою чертям продала ?!
– Ой, Вася, Вася, не виноватая я! – всхлипывала Марфа, а сама будто и не верила своим словам. – Оно само, само так получилось! Я только прилегла, а оно…
– Прилегла, говоришь? – Василий голосом надтреснутым. – Да ты ж его придавила, как кутёнка какого! За что, Марфа, за что ты так с дитём своим?! Мать ты или кто?
Марфа только головой мотала, рыдала, над гробом дитяти причитала, волосы густые клочьями рвала, будто и правда не виноватая. А люди в деревне шептались, косились на Марфу, знали, что нечистое дело тут. Похоронили, значит, дитё как положено, по-христиански, на кладбище.
И вот, как только отвели девять дней, поминки значит , в хате — страшные чудеса начались . Как ночь наступит, так дитё это, что померло, начало ползать. Да не просто ползать, а стращать домочадцев. То из погреба пискнет жалобно, словно мамку зовёт, то из сеней заскребётся. Превратилось оно, видать, в злого духа, что покоя не знал.
Василий с Марфой ночей не спали. То скрип, то стон, то детский плач, да такой, что кровь в жилах стынет. То навалится кто на Марфу, да по щекам гладит: «Вставай, мамка, мол, есть я хочу».
— Марфа, слышишь? — шептал Василий, толкая жену. — Опять оно…
А та словно парализованная лежит с открытыми глазами, шевельнуться мочи нет, да слово сказать.
— Ой, Вася, боюсь я, боюсь! — отвечала Марфа, как в себя приходила, дрожала всем телом, да слезы лила. — Что же это такое? Неужто дитё наше, что мы загубили?
— Кто его знает, Марфа, кто его знает, — вздыхал Василий. — Только нечисть это, точно нечисть.
Пытались они знахарок звать, бабок старых, что отшептать могли бы, да сколь бабок брались за дело, почуют причину, по какой мальчонка то помер, вздыхают, да мать жалея, отказываются: «Молодая, мол, сама не ведала, что сотворила». Говорили только, что дух этот сильный, злой, и от него только смерть.
И вот, не выдержала Марфа. Да и соседушки — злые языки — всё рассказывают, мол, Василий то другую жену приметил, уйдёт мол от тебя то... Не выдержала она ни ночных страхов, ни людского осуждения, ни своей собственной вины, что грызла её изнутри, как червь. Однажды, когда Василий уехал на ярмарку, а в хате снова зазвучали детские всхлипывания из тёмного угла, Марфа взяла веревку, что для конопли держали, да пошла в сени.Там, где старый чердак был, где паутина густая висела, она и оборвала свою жизнь разом.
Василий вернулся, а Марфы нет. Искал, звал, а потом нашёл... Увидел её, висящую под стропилами, и крик его такой разнёсся по деревне, что птицы с деревьев посыпались.
Василий, после смерти Марфы, долго в той хате не выдержал. Как ночь настаёт, так начинается: то писк под дверью, то крик детский из погреба доносится, а то на кухне словно кто посуду бьёт. Бросил всё да перебрался на другой конец деревни, в хату поменьше, но новую. Завёл он себе молодую жену, работящую да смирную. И вроде бы жизнь на лад пошла.
Но вот что странно, братцы. Когда ветер за окном завывает да ночь тёмная, Василий, сидя у печки с новой женой, вдруг замирает. Слушает. И будто слышит он сквозь вой ветра, сквозь скрип половиц, тот самый детский плач. Тот самый жалобный писк из погреба или из сеней. Устал он, что прошлое его к себе тянет, да покаялся жене то ,все как есть рассказал. "Не могу я больше, Милушка, сил моих больше нет тянуть ношу тяжкую, помоги, мол, избавиться от груза тяжкого, совесть очистить".
Думала жена, думала, ночей не спала, как Василию помочь, муж ведь... Собралась, значит, в соседнее село ,да пошла к старой знахарке Дарье в ноги падать, просить за мужа то, да за спокойствие свое семейное. Смотрела Дарья долго на картах, да воск лила, потом помолчала, да сказывает: "Помочь вы сами себе только можете, я не возьмусь. Грех тяжкий на Василие да на жене его лежит, и сама Марфа то не упокойная. Дух то дитя мучает ее и там, да ещё покрепче , чем при жизни. Ведь некрещеным дитё то погубила мать, да ещё и первым дитёнок то был,дух им и овладел, в Игошу он обернулся, теперь только мстить да вредить сил хватает. Иди, говорит, да мужу передай, чтоб дитя то, все, что осталось от него, перезахоронил на перекрестке, где людей побольше ходят, да смотри, чтоб ночью все сделал, при полной луне, да чтоб не видел никто. Сама с ним не ходи, пусть сам свой грех исправляет. А как будет ему слышаться крик да плач детский, пущай скинет с себя рубаху нательную, на части порвет, да бросит в ту сторону, от которой крик то слышен, да скажет: "Коли ты пан, так будь Иван". Тем самым дитя то и покрестит, имя, значится, ему даст по отцовой своей воле. А как Марфиной душе помочь, я и не уразумею, только если дух дитя само ее оставит в покое, там глядишь и ее душа успокоится".
С тем и пришла Милушка домой, всё Василию то передала. Дождались, значит, полной луны, да пошёл он грех свой исправлять. Аккуратно дитё то выкопал, да в мешок... и кажется, всё ему, будто дитё руками и ногами сучит, да пищит. Пока нёс он на руках его, глаза зажмурил, все молитвы, что мамка когда-то в детстве учила, шептал. Захоронил Василий останки дитя своего, и только землю разровнял, как слышит крик истошный в стороне: "Папка, папка милый, выкопай меня, жить я хочу, живой я!" Скинул он рубаху нательную, порвал в клочья, да закричал слова, что бабка Дарья наказывала сказать. И в тот же момент всё прекратилось, и тишина повисла, что аж в ушах зазвенело у Василия. Сам не помнит, как до дома добрался. А жена то не спит, на крыльце сидит, ждёт мужа то. Как увидала она его,как заголосила, ведь седой как лунь явился. Дошёл и упал без сил.
Милушка подхватила его, в дом затащила, на лавку усадила. Воды ключевой подала, давай расспрашивать, что там, да как . Василий молчит, только глазами бегает, словно не видит ничего. Милушка уж и плачет, и молит, а он все в себя ушел.
Три дня Василий молчал, ни ел, ни пил, только смотрел в одну точку. На четвертый день очнулся, словно от долгого сна. Посмотрел на Милушку, узнал ее, и слезы по щекам покатились. Про то как останки сына откапывал ,как шевелились руки детские ,мешок порвать пытаясь .Про крик дитячий, до дрожи пробивающий , про тишину, что в ушах звенела,про то что все молитвы с матушкой заученные шептал,да Бога о помощи молил.
Милушка слушала, да руками всплескивала. "Ох, Василий, что ж ты наделал! Грех на грех наложил! Теперь нам век искупать его!"
И решили они вместе, что будут жить праведно, помогать сиротам и убогим, молиться за души неприкаянные ,за дитё невинное да за мать ,что погубила себя через горе да обиду женскую . И каждый год, в день той страшной ночи,что дитё то погибло от рук матери , ходили они на могилку дитячью, да ставили там свечку, да читали молитвы за раба божьего Ивана ,после смерти крещенного. И может быть, когда-нибудь, Бог простит Василию грех его тяжкий,да обретёт покой душа неприкаянная Марфы.
Автор :olga damirova.