Моя первая беременность была похожа на долгий, солнечный день. Я радовалась каждому мгновению, каждому толчку маленьких ножек внутри меня. Это было время безмятежного счастья, ожидания чуда и абсолютной гармонии с миром. Легкая анемия казалась лишь незначительным медицинским нюансом, о котором я почти забывала, настолько я была поглощена своим прекрасным положением.
Но даже в самый ясный день могут собраться тучи. На восьмом месяце на плановом осмотре врач вдруг замерла, дольше обычного вслушиваясь в стетоскоп. «Слабое сердцебиение», — произнесла она, и эти слова повисли в воздухе ледяным комом. Однако следом же последовали успокоения: кардиограмма в норме, вероятно, все связано с анемией, просто будем наблюдать. Каждую неделю я исправно приходила на проверку, стараясь гнать от себя тревогу, веря в лучшее.
На 41-й неделе меня направили в роддом на сохранение. С первых же шагов за порог этого учреждения мир словно перевернулся с ног на голову. Приемная на первом этаже с окнами на улицу, заглядывающими в которые чужими мужьями, приказ раздеться догола для взвешивания и замеров… Унижение начало свой медленный, методичный танец. Команды персонала были отрывистыми, бесчеловечными, словно я была не будущей матерью, а заключенной, прибывшей на этап. Тон, полный раздражения и презрения, резанул слух.
После оформления меня осмотрели и бросили фразу, которая стала прологом к кошмару: «Раскрытия нет, ещё неделя как минимум. Но домой не отпустим». Меня определили в палату, и здесь начался настоящий ад.
То, что происходило дальше, навсегда врезалось в память самыми страшными воспоминаниями в жизни. Однажды глубокой ночью у моей соседки по палате отошли воды. Вместо помощи дежурный врач ворвалась в палату с криком и, сунув мне в руки тряпку, приказала немедленно вымыть пол. «А то с утра заведующая придет!» Мои попытки отказаться, объяснить, что это не моя обязанность, натолкнулись на шквал оскорблений: «Ах, королева нашлась! Избалованная!»
Утром, в десять часов, после почти бессонной ночи, я почувствовала грубые толчки в спину. Над кроватью стояла медсестра: «Поднимайся, чё дрыхнешь!» Я, пытаясь собраться с мыслями, пробормотала, что ночью не спала. В ответ прозвучало: «Всех на лекцию по ГВ! Подъем!» Я отказалась, честно сказав, что прошла множество курсов во время беременности. Ее ответ оглушил своей жестокостью: «Вы тут все ленивые!» Слезы хлынули сами собой. Сил бороться уже не оставалось. Подобные случаи повторялись по три-четыре раза на дню.
К концу третьей недели «сохранения» я была морально истощена донельзя. Я плакала больше, чем за всю предыдущую жизнь, но старалась держаться из последних сил. Ради сына.
Схватки начались на 43-й неделе. Интервал — ровно три минуты. Но раскрытия не было. Я старалась дышать, как учили, ходила по палате, пытаясь помочь себе. В предродовую зашел врач. От него разило алкоголем, его покачивало. Он мельком взглянул на монитор, отслеживающий сердцебиение сына, и буркнул: «Пойдем, проколем пузырь».
Я была против. Я знала, что с сердцем сына всегда были нюансы, но ритм был стабильным. Тогда он начал давить. Его слова впивались в сознание острыми лезвиями: «Выбирать, конечно, можете. Но если воды зеленые, а мы не проколем, то ваш ребенок уже труп. Это вы его убьете».
Я сдалась. От страха за сына. Прокололи. Воды оказались идеально прозрачными. А схватки стали дикими — раз в минуту, а раскрытие все равно было минимальным. Меня повели на анестезию. Анестезиолог, ухмыляясь, намекнул на «благодарность». Я, уже почти не соображая, прошептала, что всё будет по результату. Он громко рассмеялся и отдал распоряжение практикантам: «Колите».
Они попали с третьего раза. Но куда-то не туда. Адская боль не утихла ни на секунду. Всю ночь меня рвало желудочным соком, тело била дрожь. К утру пришла новая смена. Со стороны коридора я услышала обрывки гневного разговора: анестезией мне окончательно остановили родовую деятельность.
Вошел новый врач. Осмотр показал раскрытие в три пальца. Затем он буквально засунул в меня руку и, минуты две повозившись, объявил, что уже шесть. Последовали две капельницы окситоцина. Еще четыре часа адской, ни на секунду не прекращающейся боли. Я повторяла сквозь зубы, обращаясь к сыну: «Я тебя люблю. Я тебе помогу. Я тебя люблю».
Меня рвало водой и желчью. На мои стоны медсестры отвечали: «Врешь. У тебя же анестезия. Не шла бы рожать, раз раскрытия нет. Значит, ребенка не хочешь». Я умоляла снять датчики с живота хотя бы на пару минут — они впивались в кожу, причиняя дополнительную боль. Мне повышали голос: «Лицемерка! Без датчиков мы не уследим за ребенком! Ты ему не помогаешь!»
Потом они стали говорить, что всё плохо, что вряд ли я рожу здорового ребенка. Я смотрела в окно, за которым текла чужая, нормальная жизнь, и впервые в голове мелькнула страшная, черная мысль. Мысль о том, что так больше не может продолжаться. Что нужно просто остановить это. Все.
Сил не осталось совсем. Прошло 16 часов с начала схваток и 14 с момента прокола. Я пыталась тужиться, как учили. Меня снова оскорбляли: «Плохо! Слабые потуги! Давай старайся!» Потом на мой живот начали давить локтем. Достали щипцы.
Я закричала: «Нет! Только не щипцы!» И в этот момент… головка сына вышла. Последовала фраза, которая должна была стать счастливой, но прозвучала просто как констатация факта: «Ребенок здоров».
Я была вся в разрывах. Ко мне снова подошел анестезиолог. Стали зашивать. Я чувствовала каждое прикосновение иглы, каждый укол. Я кричала, что мне больно. Мне не верили. Он показывал практиканткам мои разрывы, приговаривая что-то про «всё в пух и прах». Я плакала и просила лишь об одном: «Дайте мне сына. Я хочу увидеть сына».
Его привезли. Маленький, теплый, живой. Он смотрел на меня, и мир на секунду обрел смысл. Мне стало легче. Нас оставили одних, и я, забыв обо всем, начала тихонько напевать ему колыбельную. За дверью послышался громкий хохот персонала: «Чё она там делает? Поёт? Совсем еб*нутая!»
Через несколько часов меня, в запачканной кровью и рвотой ночнушке, перевезли в послеродовую палату. Ходить я не могла. Сына забрать побоялась — я была в таком состоянии, что страшилась даже прикоснуться к нему, боялась не удержать, уронить.
Но послеродовое отделение оказалось другим миром. Тихим, спокойным, с адекватными медсестрами. Казалось, ад остался позади.
P.S. Главный врач этого роддома был знакомым. Теперь — бывшим. С моим сыном сейчас всё хорошо. Он растет прекрасным малышом. А я до сих пор вижу кошмары и плачу во сне. Кажется, часть меня навсегда осталась в тех стенах, между унижением, болью и равнодушными взглядами тех, кто должен был дарить жизнь и надежду.