Я всегда мечтала о большой семье. Третий ребенок в 42 года, когда старшим детям уже 16 и 14, — это был не план, не случайность. Это был подарок судьбы, чистое, немыслимое счастье. После двух кесаревых сечений и диагноза «трубное бесплодие» я и думать забыла о такой возможности. Сначала мы ждали двойню, но мальчика потеряли на раннем сроке. Моя девочка стала еще более драгоценной, чудом, за которое я готова была бороться до конца.
Конечно, были страхи. Третье кесарево — это не шутки. Но настрой был светлым, я была готова и уверена в своих силах. В 36 недель появилась угроза — старый рубец на матке начал истончаться. Меня госпитализировали в роддом при 20-й больнице. По старинке я думала, что уже останусь там под наблюдением до самой операции. Все мои дети рождались раньше срока. Но нет. Через неделю меня, успокоив, выписали домой.
А в четверг начались схватки. Из-за моего рассеянного склероза процессы координации родовой деятельности нарушены, тело не слушается, все идет хаотично. На «скорой» меня повезли туда же, в 20-ю. И вместо поддержки я столкнулась с леденящим душу равнодушием. Заведующий отделением не стал ни осматривать меня толком, ни предлагать помощь — ни родоостанавливающую терапию, ни тот же дексаметазон для раскрытия легких малышки. Вместо этого он с порога начал меня пугать: «Куда вы рожаете? Терпите до мая! Ребенок незрелый, замучаетесь по реанимациям бегать!». Мне предложили ждать места в патологии, но его не было. И я, сломленная этим напором, ушла под расписку.
К субботе схватки не утихали. Мы с мужем в отчаянии искали в интернете информацию о домашних родах после кесарева — вот до чего меня довели. Нас отговорил частный врач, уговорив вызвать «скорую». И снова — 20-я больница.
Это было похоже на попадание в конвейерную ленту бездушного механизма. Приемный покой. Хмурые, не представившиеся врачи без бейджей. Меня отвезли в предродовую и оставили одну. Тишина, прерываемая только моими схватками. Никого. Час, другой. В 6:30 я, уже не в силах терпеть неизвестность, трясу за руку акушерку: «Где врач? Что происходит?» «А у вас на 7:30 операция»,— бросает она безучастно. Я онемела.Я могла так и не узнать до последней минуты? Меня не готовили. Клизму не сделали — «намечалась потом». Анестезиолог не пришел осмотреть, хотя в истории все мои диагнозы были расписаны. Всем было плевать.
В операционной царила атмосфера воскресного пикника. Хирург, который даже не представился, болтал с коллегами о дачах, о рыбалке, о клеве. Они перекидывались шутками, а у меня на столе появлялся на свет новый человек. Моя последняя, желанная дочь. Ко мне относились как к вещи, как к расходному материалу. У меня было с чем сравнить — это было мое третье кесарево, и я точно знала, что такое человеческое отношение. Это должен был быть последний, самый счастливый раз в моей жизни. Ведь мне сразу должны были перевязать трубы.
Я так и не увидела лицо того хирурга. Он не пришел потом, как это делают платным пациентам. Он оставил мне на память свищ на шве, который мне потом пришлось долечивать за свой счет в частной клинике.
Послеоперационная палата (БИТ) еще казалась островком спасения. Но к вечеру меня перевели в общее послеродовое отделение, и начался настоящий ад. Ребенка приносили и клали рядом — «делай что хочешь». А я — со свежими швами, с болью, с дикой слабостью. Информации о состоянии дочки не давали. Детский врач общался только с «платными». Чтобы узнать что-то о своем ребенке, бесплатной пациентке приходилось кричать и унижаться.
На третий день грянул гром. У малышки были плохие анализы, она потеряла в весе, и меня холодно известили: «Переводим в другую больницу». Почему? Почему раньше детей наблюдали и лечили на месте две недели, а сейчас, на третьи сутки, крошечного, легко охлаждающегося ребенка нужно везти куда-то? Никакой явной угрозы не было, только наблюдение!
У меня случилась истерика. Воспоминания о старшем сыне, который чуть не умер в родах, нахлынули лавиной. В ответ на мои слезы ко мне подошла лечащий врач, Гогичаишвили. И она сказала то, что отзывается болью в моей душе до сих пор, два года спустя. Она сказала это с холодной, беспощадной ненавистью: «Рожаешь всю жизнь инвалидов, сама инвалид! Не умеешь — не рожай! Таким, как ты, стерилизацию делать надо, принудительно! Не смей реветь, а то в психушку уедешь!»
Мое сердце готово было разорваться. Я забрала ребенка и ушла под расписку. Боялась, что просто не выживу в этих стенах без родных. Дома, казалось, стало легче.
Но самое страшное было впереди. В выписке мне написали, что схватки длились час, хотя на самом деле — двенадцать. Назначили дочке витамин К. А через месяц она у меня на руках перестала дышать. Я сама, своими руками, делала ей искусственное дыхание, массаж сердца, пока не приехала «скорая». Мы ее откачали, но ненадолго. Она умерла в больнице от гемолитической болезни.
Потом, уже позже, я подсчитала: потеря веса у нее была около 400 граммов при рождении в 2900. На третьи сутки! Учитывая, что я физически не могла обеспечить ей полноценный уход после такой операции. Ее могли не забирать! Оставить под наблюдением там, где есть и реанимация, и все условия. Скорее всего, при перевозке она подхватила пневмонию, которая и дала такой страшный толчок. Мы потом долго боролись с тем, что она плохо держала тепло, легко охлаждалась. Ее нельзя было перевозить на четвертые сутки жизни! Но это все — задним умом. По первому образованию я сама медик, но тогда, под давлением системы, под грузом эмоций и боли, всего того, что всколыхнулось со старшим сыном, я была сломлена.
Прошло два года. А я все не могу это пережить. Не могу простить. Отказ в помощи в самом начале, экстренная операция, проведенная с похабным равнодушием, хамство в послеродовом, страшные слова врача, которые резанули по живому, и самое главное — смерть моей девочки.
Они должны были стать самым светлым, самым лучшим событием в моей жизни — последняя беременность, последние роды. Больше этого не будет. Мне вытоптали эту радость сапогами. Испохабили, растоптали, украли самое святое. И шрам на душе теперь куда страшнее, чем тот, что остался на моем теле.