Каждое утро Артема начиналось с одного и того же ритуала. Он подходил к старому дубовому шкафу, где в идеальном порядке хранились его ружья, и негромко щелкал замком. Не потому, что боялся кражи – в его доме на отшибе деревни, в предгорьях Саян, воры были редкостью. Это был ритуал, почти священнодействие. Знак уважения к инструменту, который кормил, защищал и связывал его с миром, понятным и суровым.
Сегодня его ждала «Сайга-12», полуавтомат, надежный как молот. Сезон был открыт, и в голове уже стоял соблазнительный образ: утиная грудка, запеченная с яблоками и брусникой. Жена, Алена, с укором, но и с одобрением в глазах, провожала его до калитки. —Смотри, не задерживайся, к ночи похолодает. И возьми с собой свитер, я положила в рюкзак. —Я на пару часов, к обеду вернусь, — улыбнулся он, поправляя ремень рюкзака. — С двумя жирными селезнями.
Он был опытным охотником. Не браконьером, стреляющим во все, что движется, а именно охотником. Чтил закон, знал повадки зверей и, главное, знал и уважал лес. Его отец, а до того дед, выходили на тропу с тем же чувством почтительного трепета. Лес был не врагом, не кладовкой, а строгим, но справедливым партнером. Поможешь ему – он поможет тебе. Навредишь – ответишь сполна.
Погода стояла идеальная для утиной охоты. Прохладно, низкая облачность, легкая морось, от которой листва осин блестела, как полированная медь. Воздух был густым и пьянящим, пах влажной землей, хвоей и гниющими листьями – древним, вечным запахом осени.
Артем шел быстрым, привычным шагом по едва заметной тропе, ведущей к озеру Кривому. Это было его место. Небольшое, поросшее по берегам камышом и осокой, оно было перевалочным пунктом для уток, летящих на юг. Он обошел озеро с южной стороны, нашел старую, еще с прошлого года, засидку – яму, искусно замаскированную ветками и дерном. Привел ее в порядок, разбросал по воде пару десятков пластиковых чучел. Они закачались на мелкой ряби, безвольно кивая клювами.
Только он устроился в своем укрытии, как услышал первые призывные крики в небе. Сердце учащенно забилось – всегдашнее, неподдельное волнение. Он вложил в магазин патроны. Не абы какие, а специальные, дробь №3, утиные. Отточенные цилиндры, наполненные стальными шариками, способными на дистанции до сорока метров чисто бить птицу, не разрывая ее в клочья.
Первая стая пронеслась высоко, не заметив подсадных. Вторая, пара селезней, сделала круг, снизилась. Артем вскинул ружье, поймал на мушку ведущую птицу. Выстрел громыхнул, раскатисто echoing между холмами. Селезень сложился на лету и шлепнулся в камыши. Второй, испуганно захлопав крыльями, рванул вверх. Второй выстрел. Промах. Артем не расстроился. Один трофей уже был.
Он уже собрался вылезать из засидки, чтобы забрать добычу, как вдруг замер. С противоположного берега, из густого ельника, донесся треск. Не просто ветка под ногой, а что-то большое, тяжелое, ломающее сучья с глухим, влажным хрустом.
Лось? Кабан? — пронеслось в голове.
Артем затаился, инстинктивно прижавшись к сырой земле стенки ямы. Треск усиливался. И тогда он его увидел.
Медведь. Бурый. Не просто мишка, а настоящий хозяин тайги, исполин, казавшийся с расстояния в полтораста метров живой, дышащей горой. Шерсть на могучих лопатках и боках отливала маслянисто-бурой медью, мощные лапы с когтями, похожими на изогнутые кинжалы, бесшумно ступали по мягкой земле у воды. Зверь шел неспеша, явно привлеченный выстрелом и запахом крови. Он опустил морду в воду, громко фыркнул, поднял голову и посмотрел прямо в сторону засидки.
Артема бросило в холодный пот. Он не боялся зверей. Встречал и медведей, и кабанов. Но всегда это были мимолетные, испуганные встречи, когда зверь предпочитал ретироваться. Этот смотрел иначе. В его маленьких, глубоко посаженных глазках светился не испуг, а холодный, изучающий интерес. И голод. Поздняя осень, время нагула жира перед спячкой.
Стоять тихо. Он не должен учуять меня. Просто пройдет, — заставил себя думать Артем, чувствуя, как бешено стучит сердце, угрожая разорвать грудную клетку.
Медведь сделал несколько шагов вдоль берега, затем снова остановился. Его нос задрожал, втягивая воздух. Он повернулся и медленно, неспеша, пошел прямо к засидке.
Нет. Нет. Нет.
Мысли путались, сбиваясь в комок первобытного ужаса. Руки сами собой сжали ружье. Оно было бесполезно. Дробь №3 для такого зверя – что горох об стену. Она могла лишь ранить, разъярить, но не остановить.
Расстояние сокращалось. Сто метров. Восемьдесят. Пятьдесят. Артем уже видел шрамы на его морде, облепленные репейником бока, чувствовал тяжелый, звериный запах, который несло ветром.
Он не выдержал. Инстинкт самосохранения пересилил разум. Резко вскочив, он поднял ружье и выстрелил в воздух. Грохот был оглушительным.
— Уходи! Пошел вон! — закричал он, и его собственный голос прозвучал чуждо и жалко.
Медведь вздрогнул от неожиданности, отпрянул, встав на дыбы. Он казался невероятно огромным. Рев, низкий, полный ярости и обиды, потряс воздух. Это был не просто звук, это была физическая сила, ударившая Артема в грудь. Затем зверь опустился на все четыре лапы. Но не побежал прочь. Он сделал выпад вперед, сбивая с ног молодую осину, и снова заревел.
Бежать. Немедленно бежать.
Артем, не раздумывая, выскочил из засидки и рванул прочь от озера, в глубь леса, туда, где стоял старый, непроходимый бурелом. Он бежал, не оглядываясь, спотыкаясь о корни, хлеща себя по лицу мокрыми ветками. Сзади он слышал тяжелый топот, треск ломаемых кустов и тот ужасный, яростный рев.
Он бежал, пока в легких не стало нечем дышать, пока бок не закололо острой болью. Споткнувшись о валежину, он упал, больно ударившись коленом о замшелый камень. Перекатившись на спину, он в ужасе вскинул ружье.
Никого. Была тишина. Только шум крови в ушах и прерывистый, хриплый стон собственного дыхания.
Медведя не было видно. Не было слышно.
Отстал? Ушел?
Сердце постепенно начало успокаиваться. Он поднялся, отряхнулся, стараясь взять себя в руки. Он был всего в часе ходьбы от дома. Нужно просто вернуться. Осторожно, тихо.
Он сделал несколько шагов назад, к озеру, и замер.
Из-за ствола старой кедровой сосны, в двадцати метрах от него, показалась знакомая бурая голова. Медведь стоял и смотрел. Не рычал, не проявлял агрессии. Просто смотрел. Как хозяин, наблюдающий за непрошеным гостем, который вот-вот совершит ошибку.
Ледяная рука сжала желудок Артема. Это была не случайная встреча. Это было что-то иное.
Он медленно, очень медленно начал отступать. Медведь сделал шаг вперед. Артем остановился. Остановился и зверь.
Он… он меня не пускает?
Мысль была настолько абсурдной, что мозг отказывался ее принимать. Но другого объяснения не было. Медведь не атаковал. Он преследовал. И направлял. Отрезал путь к отступлению.
Артем развернулся и снова пошел вглубь леса, теперь уже не бегом, а быстрым, почти бесшумным шагом охотника. Он знал, что нужно делать. Нужно выйти на одну из звериных троп, ведущих к реке, а вдоль реки всегда можно было выйти к людям.
Он шел, постоянно оглядываясь. Медведь следовал за ним. Всегда на почтительном расстоянии, всегда оставаясь в пределах видимости, как мрачный, неотвязный escort. Иногда он пропадал из виду, и у Артема закрадывалась надежда. Но через десять-пятнадцать минут сзади раздавался шелест, или ломалась ветка, и он, обернувшись, видел в просвете между деревьями знакомый силуэт.
Наступил вечер. Серое небо между верхушками пихт потемнело, стало свинцовым. Понесся мелкий, холодный дождь. Артем нашел под скальным навесом небольшое углубление, почти пещерку. Забрался внутрь, снял рюкзак. Руки дрожали. Он достал бутерброд, заботливо завернутый Аленой в фольгу, но есть не мог. Комок в горле не лез.
Он сидел, прижавшись спиной к холодному камню, и слушал. Лес ночью оживал. Скрипели деревья, ухала сова, где-то далеко завыл шакал. И всегда, всегда на границе слуха – тяжелое, размеренное дыхание преследователя. Медведь не спал. Он дежурил.
Зачем? Почему я? — билось в висках. — Патроны… утиная дробь. Я не могу ему даже повредить. У меня только нож.
Он вытащил из ножен свой охотничий нож. Клинок длиной с ладонь, хорошая сталь. Против медведя – смехотворное оружие. Но он сжимал рукоять до побеления костяшек, ища в ней хоть каплю уверенности.
Ночь тянулась бесконечно. Он не сомкнул глаз. Каждый шорох, каждый треск заставлял его вжиматься в камень, сжимая ружье. Он думал о Алене. Она уже начала волноваться. К ночи бы он не вернулся… Она позвонит в лесничество, начнутся поиски. Но кто будет искать здесь, в самой глухой, дикой части угодий? И как они найдут его, если он сам не знает, куда его гонит этот проклятый зверь?
Утром дождь не прекратился, а лишь усилился. Все вокруг было мокрым, холодным и враждебным. Артем вылез из укрытия. Он промок до нитки, его била крупная дрожь. Нужно было двигаться, чтобы согреться.
Он выглянул из-за скалы. Медведь сидел на корточках метрах в пятидесяти, спиной к нему, и что-то облизывал на земле. Артем, затаив дыхание, пополз в противоположную сторону. Он прополз по мокрой земле метров двадцать, встал и почти побежал.
Он шел несколько часов, ориентируясь по мху на деревьях и редким просветам в облаках. Он пытался делать большой круг, чтобы обойти медведя и выйти к дому. Он вышел на знакомую тропку, ведущую к старой покосившейся избушке лесника. Оставалось километра три.
И тогда, перед самым выходом на просеку, из-за ствола лиственницы, плавно, без единого звука, вышел он.
Медведь преградил путь. Он был грязный, мокрый, с колючками репейника в шерсти. Он не рычал. Он просто стоял и смотрел. И в его взгляде Артему почудилось уже не просто голодное любопытство, а нечто большее. Упорство. Почти интеллект.
Артем отшатнулся. В горле пересохло. Он понял. Это игра. Безнадежная, смертельная игра. Зверь не просто охранял свою территорию. Он загонял его. Гнал все дальше и дальше, в самую чащобу, туда, где не ступала нога человека, откуда не было выхода.
Он снова повернул и побрел, куда гнали его. Теперь уже без надежды. Ноги были ватными, в голове стоял туман. Он пил воду из лесных ручьев, жевал горькую кору молодой сосны, чтобы заглушить голод. Съел тот самый бутерброд, но он лег в желудке камнем.
Вторые сутки.
Преследование продолжалось. Медведь был всегда рядом. То появляясь впереди, чтобы снова повернуть его в нужную сторону, то следуя за ним по пятам. Иногда он подходил ближе, метров на десять, и тогда Артему казалось, что вот оно, сейчас конец. Но зверь лишь обнюхивал воздух, издавал низкое, урчащее ворчание и отступал.
Безумие начало подтачивать разум Артема. Он начал разговаривать сам с собой, с лесом, с медведем.
— Чего тебе надо? Уходи! Я тебя не трону! — кричал он, и его голос терялся в монотонном шуме дождя.
Он вспоминал старые байки бывалых охотников. Про медведей-оборотней, про проклятых зверей, мстящих людям за старые обиды. Может, его отец когда-то подстрелил медведицу? Может, это ее отпрыск? Бред. Но в его состоянии это казалось единственным логичным объяснением.
Он пытался стрелять. Один раз, когда медведь подошел особенно близко, он выстрелил ему в сторону. Дробь с шипением впилась в землю перед самой мордой зверя. Медведь лишь вздрогнул, фыркнул от дыма и сделал шаг вперед. Не атакуя. Бросая вызов. «Стреляй еще. У тебя всего пять патронов в магазине. А я вот он, я жив, и я сильнее».
На третий день кончилась еда. Кончились силы. Артем брел, почти не видя дороги, спотыкаясь о собственные ноги. Он уже не оглядывался. Не было смысла. Он знал, что хозяин там, позади. Он ведет его на убой.
Мысли о неминуемой гибели стали навязчивыми, почти утешительными. Он представлял, как зверь сомнет его одним ударом лапы, как клыки вонзятся в горло. Это будет быстро. Быстрее, чем медленно умирать от голода, холода и страха в этом зеленом аду.
Он вспоминал лицо жены. Ее теплые руки. Теплую печку в доме. Простую, ясную жизнь, которую он всегда принимал как данность. И теперь он умирал вдали от всего этого, один, в грязи, и его даже не найдут, чтобы похоронить. Его тело станет пищей для лисиц и ворон. От Артема не останется ничего.
Эта мысль была горше самой смерти.
Он упал на колени у ручья и, судорожно сглотнув, попил воды. Его отражение в темной воде испугало его. Впалые, лихорадочно блестящие глаза, щетина на осунувшемся лице, грязь. Он был похож на зверя. На загнанного зверя.
Он поднял голову и увидел его. Медведь стоял на противоположном берегу ручья, совсем близко. И впервые за все дни он не просто смотрел. Он скалился. Белые клыки обнажились в немом рыке. Его глаза сузились. Преследование закончилось. Пришло время.
Артем понял это без слов. Зверь устал ждать. Голод взял свое. Или он просто достиг того места, где планирует закончить свою охоту.
Нет. Нет. Я не твоя добыча.
Что-то надломилось внутри. Первобытный страх сменился такой же первобытной яростью. Яростью загнанного в угол существа, у которого нет ничего, кроме желания драться до конца.
Он вскочил на ноги. Ружье было бесполезно. Он отшвырнул его в сторону. Оно глухо ударилось о ствол сосны. Он выхватил нож.
— Ну что?! — прохрипел он, и его голос сорвался на визг. — Давай! Подходи, тварь! Я тебя порву!
Медведь, казалось, удивился. Он перестал рычать, наклонил голову набок, изучая внезапно изменившееся поведение добычи. Затем он беззвучно перешел ручей. Вода бурлила вокруг его мощных лап.
Он двинулся на Артема. Не бегом, а быстрыми, раскачивающимися шагами хищника, уверенного в себе.
Артем не помнил, кто закричал первым – он или медведь. Оглушительный рев слился с его собственным боевым кличем, в котором был и ужас, и отчаяние, и лютая ненависть.
Медведь рванулся вперед, совершая стремительный бросок. Артем отпрыгнул в сторону, чувствуя, как ветер от массивного тела опаливает его лицо. Он с размаху, изо всех сил, ткнул ножом в бок зверя.
Клинок наткнулся на что-то твердое, скользнул, но все же вонзился в мышцы. Артем почувствовал отвратительный, податливый хруск. Медведь взревел от боли и ярости. Он не ожидал такого. Он развернулся с невероятной для его размеров скоростью и ударил лапой.
Артему не хватило времени уклониться. Он лишь успел подставить руку. Когти, словно раскаленные бритвы, впились в предплечье, разрывая плоть до кости. Дикая, обжигающая боль пронзила его. Он закричал и отлетел назад, ударившись спиной о дерево. Нож выпал из ослабевшей руки.
Медведь, истекая кровью из раны на боку, снова пошел на него. Его глаза были полны свирепой, неконтролируемой ярости. Игра кончилась. Теперь это была война.
Артем, стиснув зубы от боли, увидел свой нож, лежащий в паре метров. Он рванулся к нему. В тот же миг медведь навалился на него всей своей тушей.
Мир сузился до горячего, вонючего меха, рева, оглушающего прямо в ухо, и чудовищной тяжести, давящей на грудь. Артем чувствовал, как ломаются его ребра. Он извивался, пытаясь вырваться, зажатый между землей и телом зверя. Одна рука была бесполезно зажата, другая, окровавленная, искала нож.
Его пальцы нащупали рукоять. Медведь склонил голову, пытаясь дотянуться до его лица, до горла. Горячая слюна капала на щеку. Артем, собрав последние силы, из последнего судорожного усилия вонзил нож в шею медведя. Не один раз. Два. Три. Слепо, яростно, чувствуя, как теплая кровь заливает ему руку.
Рев зверя стал хриплым, захлебнувшимся. Давление ослабло. Медведь откатился от него, встал на ноги, покачиваясь. Из раны на шее хлестала алая струя, окрашивая бурую шерсть в багровый цвет. Он посмотрел на Артема взглядом, в котором теперь читались не только ярость, но и недоумение, и боль. Он сделал шаг назад, затем еще один.
Повернулся и, тяжело раскачиваясь, пошел прочь, в чащу. Вскоре звук его шагов затих, осталась лишь тишина, нарушаемая тяжелым хрипом Артема и мерным шумом дождя.
Он лежал, не в силах пошевелиться. Боль была всепоглощающей. Правая рука была превращена в кровавое месиво, в груди что-то сломалось, дышать было больно. Но он был жив.
Он не знал, сколько пролежал так. Сознание то уплывало, то возвращалось. Он должен был двигаться. Медведь мог вернуться. Или истечь кровью и умереть где-то рядом. А он так и останется лежать здесь, и все равно умрет.
С нечеловеческим усилием он поднялся. Мир плыл перед глазами. Он нашел свое ружье, взвалил его на плечо одной рукой. Нож он не выпускал из левой, словно он был единственной нитью, связывающей его с реальностью.
Он побрел, не разбирая дороги. Единственная мысль, теплящаяся в сознании: вода. Нужно найти воду. Обмыть раны. Найти силы.
И он нашел. Сквозь деревья послышался не тихий шепот ручья, а мощный, низкий гул. Река. Горная река, несущая свои бурные воды с вершин.
Он выполз на каменистый берег. Река была полноводной от дождей, серая от взвеси, пенная на порогах. Это был не мирный ручей, а бурлящий, кипящий поток.
Артем рухнул на колени у самой воды. Он опустил свою изуродованную руку в ледяную воду. Боль на мгновение отступила, сменилась онемением. Он стал смывать кровь, грязь, пытаясь оценить ущерб. Это было плохо. Очень плохо. Рваные раны, виденная кость.
Он попытался порвать зубами и одной рукой рубаху, чтобы сделать жгут и перевязку. Но сил не было. Сознание снова начало затуманиваться. Темнота надвигалась из углов зрения, поглащая весь мир
Нет… нужно… нужно…
Его последним осознанным ощущением был леденящий холод воды, заливающей его ботинки. Он потерял равновесие и рухнул лицом вниз у самого уреза воды.
Сильное течение тут же подхватило его бесчувственное тело, вырвало с мелководья и понесло в центр потока. Он перевернулся на спину, его голова ушла под воду, но через мгновение всплыла, подхваченная напором воды. Рюкзак, развязавшийся в борьбе, пошел ко дну. Ружье выскользнуло из ослабевших пальцев и исчезло в пучине. Только нож, зажатый в левой руке, упрямо сопровождал его в этом последнем путешествии.
Течение было быстрым и неумолимым. Его несло, бросало о подводные камни, выносило на поверхность и снова затягивало в водовороты. Но он ничего не чувствовал. Он был где-то далеко, в мире темноты и забытья.
Его путешествие длилось часами. Река вынесла его из зоны глухой тайги, мимо скалистых утесов, через перекаты. Она делала свою работу – несла к людям.
Небольшой поселок Приречный стоял на самом берегу. Старый рыбак, Сидорович, как раз проверял свои сети, установленные на тихой воде у самого поселка. Его взгляд упал на что-то большое и темное, качающееся на волнах.
«Бревно небось, опять лес сплавляют где-то выше», — подумал он. Но потом присмотрелся. Что-то было не так. Форма.
Он подплыл ближе на своей лодчонке и ахнул. Это был человек. Бледный, бездыханный, с ужасной раной на руке.
— Господи! — прошептал старик и, налегая на весла, подгреб к телу.
Он с трудом втащил тяжелое, обмякшее тело в лодку. Человек был холодный как лед, без сознания, но когда Сидорович приложил ухо к его груди, он услышал слабый, редкий стук сердца.
— Жив! Жив ты, родимый! — забормотал он и изо всех сил начал грести к берегу.
— Помогите! Люди! Помогите! — закричал он, еще не доплыв до деревянного мостка.
На крик сбежались несколько человек. Они помогли вытащить тело на берег. Кто-то узнал Артема.
— Да это же Артем из Заречья! Охотник! Смотрите, рука-то… Господи, что с ним?
— Медведь, должно быть, — мрачно сказал Сидорович, указывая на страшные раны. — Жив еще. Бегите быстрее, вызовите «скорую» из райцентра! И в лесничество звоните!
Его отнесли в дом Сидоровича, растерли, укутали в одеяла. Через пару часов приехала «скорая». Врач, осмотрев Артема, только покачал головой.
— Чудом выжил. Переохлаждение тяжелейшее, множественные ушибы, рваные раны, ребра сломаны. Срочно в реанимацию.
Его увезли. Через два дня он пришел в себя в больничной палате. Первое, что он увидел, было заплаканное лицо Алены.
Он выжил. Его история облетела весь край. Спасатели, выслушав его, когда он смог говорить, пошли по следу. Они нашли его ружье у реки. Нашли место схватки – поломанные кусты, залитую кровью землю. И по кровавому следу нашли медведя. Он лежал мертвый в двух километрах от реки, истекший кровью от ран на шее.
Артем выздоравливал медленно. Раны заживали, но шрамы – и на теле, и в душе – остались навсегда.
Он нашел останки зверя глубокой осенью, уже по первому снежку. От великолепного исполина остался лишь белёсый череп да несколько самых крупных костей, растасканных мелкими падальщиками. Он не стал трогать череп. Оставить его гнить в лесной подстилке казалось кощунством. Но и забирать с собой, делать трофеем – было еще большим кощунством.
Он аккуратно сложил кости в неглубокую расщелину между корнями вековой кедровой сосны, неподалеку от того места, где они сошлись в последней схватке, и прикрыл их мхом и дерном. Получился немой, природный курган. Без имени, без дат. Только память.
Он больше никогда не брал в руки ружье. Он стал лесником. Он патрулировал ту самую территорию, которая чуть не стала его могилой, но теперь он приходил туда не как охотник, а как хранитель. Как человек, который посмотрел в глаза самому дикому лесу и вернулся, чтобы рассказать эту историю. Историю про охотника и медведя, который три дня гнал его вглубь тайги, чтобы в конце концов умереть от его руки и все же спасти ему жизнь, дав шанс добраться до реки. Он так и не понял, что это было. Охота? Месть? Или какой-то странный, жестокий ритуал древней тайги, проверявшей его на прочность. Он не знал. Он просто знал, что теперь он часть этого леса. Навсегда