Мне было 34 года, и я уже давно смирилась с диагнозом, который мне ставили годами — бесплодие. Жизнь шла своим чередом, строила карьеру, планировала будущее, и мысль о материнстве тихо жила где-то на задворках сознания, как несбыточная мечта. Поэтому две полоски на тесте стали настоящим шоком. Невероятным, пугающим и самым прекрасным чудом в моей жизни.
Беременность протекала на удивление легко. Ни токсикоза, ни диких пристрастий в еде. Я стояла на учете в хорошей железнодорожной поликлинике, и моя гинеколог на все мои тревожные вопросы лишь отмахивалась: «Всё нормально, что ты хочешь от беременного организма?» Легкие ОРВИ в начале и середине срока казались сущими пустяками. Главной проблемой были старые «друзья» — камни в почках. Годом ранее один камень уже устроил адскую колику, и его пришлось буквально вытаскивать. На первом УЗИ по беременности узист, вместо того чтобы обследовать меня, устроил разнос: «Какого ф*га ты в таком возрасте рожать собралась?» И «не обнаружил» ничего в почках. Я ушла в слезах, но не успокоилась. На втором скрининге я умолила другую узистку глянуть заодно и почки. Результат ошеломил: в одной — камень 1 см, в другой — два по 0,5 см! И они не просто лежали, они жили своей жизнью: перекатывались, царапали стенки и давали о себе знать кровью в анализах.
Меня направили к нефрологу в больницу имени Ерамишанцева. Вердикт был суров: рожать только у них или в 7-м роддоме, только там есть нефрологи, которые смогут помочь, если во время родов почки решат взбунтоваться. Этот приговор стал моим маяком.
Подходил срок ПДР. Наступил март 2020 года, и мир начал сходить с ума от нового коронавируса. Моя гинеколог ушла на больничный, а я на 40-й неделе осталась без всяких осмотров и анализов. Москва уходила на карантин, а я ходила по квартире, прислушиваясь к каждому щелчку в организме и боясь пропустить начало.
И оно началось. Отошла пробка, пошли схватки. Вызвали скорую. Я была спокойна — меня ведь должны везти в семерку, где есть нефрологи! Но на полпути фельдшер вдруг сказал: «В семерке аншлаг, везем вас в Центр планирования семьи». Я замерла. Это было то самое место, которое, по слухам, то закрывали, то открывали для ковидных больных. Хорошего не жди.
Так и вышло. В приемном отделении начался хаос. На сотрудников скорой подняли крик: «Какого ф*га её сюда привезли? У нас нет нефрологов! Везите в семёрку!» Но было поздно. Скоропомощники, видимо, решили не связываться, развернулись и… просто убежали, бросив меня одну в этом безумии.
Оформление документов стало унизительным квестом. Меня обхамили, оскорбили, заставили чувствовать себя последней дурой, которая приперлась рожать не в то время и не в том месте. И тут появилась она — санитарка. Простая женщина с усталыми глазами. Она взяла меня под руку, отвела брить и делать клизму, и тихо, спокойно говорила: «Всё хорошо, детка, всё будет хорошо». Ее доброта в тот момент была спасением.
Меня проводили в родовой бокс. Он оказался на удивление современным: большая индивидуальная палата с креслом-кроватью, вся необходимая аппаратура. Было около пяти вечера. Мне прицепили датчики КТГ — и не снимали их до самого конца. Схватки шли волнами: то накатывали регулярно, то затихали. Раскрытия не было. Я лежала, терпела, пила воду из маленькой бутылочки, которую пронесла с собой — эти пол-литра стали моим единственным питьем на ближайшие полтора дня. Еду не предлагали, да я и не просила. Я еще с утра не ела и надеялась только на одно — что мне сделают кесарево сечение. Каждому новому зашедшему врачу я повторяла мантру: «У меня куча камней в почках, я старая, больная, прошу КС». Мне кивали и уходили.
Наступил следующий день. Раскрытие — всего два пальца. Схватки стали какими-то непонятными, выкручивающими. Боль достигла такого накала, что я сломала ручку у кровати и завопила об эпидуральной анестезии. Мне ответили: «Рано, терпи». Повели на УЗИ: маловодие, ребенок килограмма на четыре. Мне поставили капельницу — так безбожно, что вена потом месяц была как канат, а рука почти не двигалась. Поставили мочевой катетер.
В полдень в палату ввалился врач с толпой интернов. Прокололи пузырь — воды были мутными. Раскрытия по-прежнему не было. Я уже просто лежала и плакала, без сил повторяя: «Сделайте же кесарево…»
И вот пришел анестезиолог. Начал готовиться к эпидуралке. Я вздохнула с облегчением. И в этот момент в палату ворвалась врач с криком: «Вы НЕ ТОЙ РОЖЕНИЦЕ АНЕСТЕЗИЮ ДЕЛАЕТЕ!!!» Но игла уже была вставлена. Оказалось, перепутали палаты. До вечера я проваливалась в тяжелый, наркотический сон, просыпаясь лишь на пике дичайших схваток. Мне докалывали дозу, и я снова проваливалась в небытие. Раскрытия не было.
Очнулась я около восьми вечера. И сразу услышала прерывистый звук аппарата КТГ: на каждой схватке сердцебиение моего малыша конкретно затухало. Я закричала от ужаса, но акушерка и дежурный врач лишь переглядывались. Их молчание было страшнее любых слов.
В девять меня дико начало тужить. В десять в палату вошла бригада врачей. Ни слова о раскрытии. Кресло привели в положение, меня свернули «рогаликом», заставили тужиться. Ничего не получалось. И тогда они начали… выдавливать его. До родов я читала про эту практику и думала, что буду сопротивляться, кричать, бороться. Но в тот момент у меня не было воздуха даже на писк. Из меня просто выжимали жизнь. Позже у меня обнаружили трещину в ребре.
В 22:25 он родился. Весь в меконии. Его положили мне на грудь, сунули в руку телефон, чтобы я сфотографировалась. Забрали обтирать, и я сразу поняла — что-то не так. Они стали допрашивать: «Не болели ли вы последние недели?» Я честно отвечала: «Нет». Но они не отставали… (Позже, в выписке, я с удивлением прочла, что я якобы болела, и именно это стало причиной пневмонии у ребенка, хотя другие врачи потом утверждали, что она не внутриутробная. И безводный период написали 5 часов, а не 10).
Я порвалась везде, где только можно. Спасибо эпидуралке — я не чувствовала, как меня вручную чистили и зашивали. И огромное спасибо моим камням — они в тот день вели себя тихо. Если бы они решили двинуться в путь, спасать меня там было бы некому.
Сын родился ровно 3 кг (а не 4, как пугали утром), 50 см, с оценкой 7/8 по Апгар. До часу ночи я лежала одна в палате, потом акушерка повезла меня в послеродовое отделение. По пути она сунула мне бумажку со своим номером телефона и сказала, чтобы я ей позвонила при выписке и «как-нибудь отблагодарила»…
Послеродовое отделение оказалось оазисом. Меня положили в двухместную палату, где я была одна. Врач, увидев мое изможденное лицо (я не ела вторые сутки), принесла из своих запасов пачку печенек. Это была самая вкусная еда в моей жизни.
В пять утра меня вызвали к ребенку. Я, с кровавой простыней между ног, кое-как доковыляла по коридору. Мне показали моего мальчика и холодно сообщили, что у него развивается пневмония и его срочно увозят в реанимацию. К восьми утра его подключили к аппарату ИВЛ. Прогнозов не давали.
Следующие семь дней стали временем междумирия. Днем и вечером меня на час водили в реанимацию. Жуткое зрелище: крошечное тельце в кювезе, в медикаментозном сне, опутанное трубками и проводами, дышащее с помощью машины. А я стояла над ним, закутанная в душный защитный халат и маску (карантин!), и не могла ничего сделать. Телефон разрывался от звонков мужа, мамы, тети, а я не могла сказать им ничего внятного — мозг был в ступоре.
Меня могли выписать на третий день, но я умолила оставить меня, пока сын здесь. На шестой день пришла заведующая, наорала на персонал: «Н*фиг всех отсюда!» — и выписали даже мою соседку, которую привезли из реанимации после жуткого КС с потерей четырех литров крови и с ребенком тоже в реанимации. Мне просто повезло.
Персонал послеродового отделения был ангелами. Врачи, медсестры, санитарки — каждую хотелось расцеловать. Это место стало для меня тихой гаванью перед долгим плаванием по бурному морю больниц.
Я училась жить заново: швы заживали хорошо, обезболивающие не понадобились. Я быстро поняла всю прелесть простыней между ног вместо душных прокладок. Я боролась за молоко: мне выдали электрический молокоотсос (позже выяснилось, что ручной эффективнее). С каждой груди я сцеживала по целому стакану. Но это оказалось напрасно — позже выяснилось, что мое молоко сын не воспринимал: от одного его вкуса его вырывало фонтаном.
Сына через три дня сняли с ИВЛ, но пневмония была тяжелой, он лежал на куче капельниц. На пятый день нашли тромб в нижней полой вене. Сказали, что образовался сам собой (уже в Морозовской больнице выяснилось, что виной был катетер, и это была ошибка врачей того самого Центра). На седьмой день его перевели в реанимацию Морозовской по гематологии, а меня — выписали домой. Одна.
Потом были три месяца борьбы с тромбом. Сначала в больнице, потом я сама, дома, делала ему по два укола гепарина в день. Раз в месяц мы ложились на неделю в гематологическое отделение. Из-за гипоксии в родах было много проблем, в том числе асимметрия желудочков мозга. Но время, любовь и упорство сделали свое дело — почти все удалось преодолеть. Надеюсь, больше ничего не «вылезет».
Сейчас всё это позади. Мой сын — замечательный, здоровый, самый любимый мальчик. Та самая мечта, которая сбылась, пройдя через ад. Как говорят, «подарочный ребенок».
И я точно знаю: если бы не пофигизм врачей и не слепая государственная установка на естественные роды любой ценой — этой длинной, страшной и такой счастливой простыни в нашей жизни бы не было.