Андрей шагал по тротуару, сжимая в руках букет алых роз. Их запах, густой и сладкий, смешивался с горячим дыханием июльского полдня. Он представлял, как Лена, его Лена, улыбнётся, увидев его в дверях её кабинета. Она всегда жаловалась, что он не умеет быть спонтанным, что их жизнь — это расписание электричек, где всё заранее известно. Сегодня он решил доказать обратное. Сюрприз. Слово вертелось в голове, как мелодия, которую не можешь выбросить.
Офис Лены находился в стеклянной высотке, похожей на аквариум для акул в деловых костюмах. Андрей поправил воротник рубашки, чувствуя, как пот стекает по спине. Он не любил такие места — слишком много зеркал, слишком много глаз, которые смотрят, но не видят. В лифте он поймал своё отражение: тридцать пять, лёгкая седина на висках, глаза, всё ещё цепляющиеся за молодость. Он улыбнулся, но улыбка вышла кривой, как будто лицо знало что-то, чего он ещё не понимал.
На пятнадцатом этаже двери лифта разъехались, и его встретил гул кондиционеров и запах кофе. Секретарша, молоденькая девушка с идеально накрашенными губами, подняла взгляд от монитора.
— К Елене Сергеевне? — спросила она, словно уже знала ответ.
— Да, я её муж, — сказал Андрей, и слово «муж» прозвучало как-то слишком громко, как будто он доказывал это не ей, а самому себе.
— Она в переговорной, — секретарша кивнула в сторону коридора. — Но там совещание. Может, подождёте?
— Нет, я ненадолго, — Андрей улыбнулся, чувствуя, как букет становится тяжёлым, словно цветы налились свинцом.
Коридор был длинным, с рядами одинаковых дверей. Переговорная находилась в конце, за матовым стеклом, через которое пробивались тени и приглушённые голоса. Андрей замедлил шаг. Что-то в воздухе изменилось — неуловимый запах, не то духов, не то предчувствия. Он остановился у двери, рука замерла на ручке. Сквозь стекло он увидел силуэты: двое, слишком близко друг к другу. Один — женский, знакомый, с плавной линией плеч, которые он так любил целовать по утрам. Другой — мужской, широкий, уверенный, с рукой, лежащей на её талии.
Андрей замер. Сердце ударило в рёбра, как птица, бьющаяся о клетку. Он хотел уйти, притвориться, что ничего не видел, но ноги сами шагнули вперёд. Дверь открылась бесшумно, и сцена перед ним развернулась, как кадр из чужого фильма. Лена, его Лена, стояла, прижавшись к мужчине в дорогом костюме. Её рука лежала на его груди, а губы были так близко к его лицу, что Андрей почувствовал, как воздух в лёгких превращается в песок.
— Лена? — голос его был чужим, хриплым, как будто кто-то другой произнёс её имя.
Она обернулась, и её глаза расширились — не от страха, а от чего-то другого, чего Андрей не смог разобрать. Начальник, высокий мужчина с лицом, которое могло бы рекламировать бритвы или виски, отступил на шаг, но не спешил убирать руку с её талии.
— Андрей... — начала Лена, но слова повисли в воздухе, как дым.
— Это твой муж? — начальник говорил спокойно, с лёгкой насмешкой, будто Андрей был не более чем курьером, доставившим не тот заказ.
Букет упал на пол, лепестки разлетелись, как кровь на белом ковре. Андрей смотрел на Лену, пытаясь найти в её лице что-то знакомое — ту девочку, которая смеялась над его шутками, которая плакала, когда умер их старый кот. Но перед ним стояла другая женщина, с холодным взглядом и губами, которые только что касались чужого рта.
— Сколько? — спросил он, и голос его дрожал. — Сколько это длится?
Лена молчала, но её молчание было громче крика. Начальник кашлянул, поправил галстук.
— Послушай, приятель, — начал он, но Андрей шагнул вперёд, и что-то в его глазах заставило мужчину замолчать.
— Не надо, — сказал Андрей. — Не надо слов.
Он повернулся и пошёл к выходу, слыша, как за спиной Лена зовёт его по имени. Но её голос был уже чужим, как эхо из другой жизни. В лифте он смотрел на своё отражение, и теперь оно не улыбалось. Оно было пустым, как стеклянная высотка, в которой осталась его любовь.
На улице он вдохнул горячий воздух, и розы, втоптанные в асфальт, пахли предательством. Андрей знал, что никогда не вернётся. Но в глубине души, там, где ещё теплилась надежда, он спрашивал себя: был ли он сам настолько слеп, чтобы не видеть, как рушится его мир?