Ночь на остров опустилась внезапно, как занавес. Кораблик, что привез их с материка, ушел в прозрачную темноту, оставив на берегу троих с одним костром и кучей надежд. Софья, Артем и Егор — студенты-авантюристы, собравшиеся на неделю отключить телефоны, забраться на вершину старого мыса и спать под шум прибоя. Идея казалась глупо-романтичной, пока ветер не сменился солоновато-гнилым, а из рощи не потянуло сыростью заброшенных подвалов. У костра, когда тени удлинялись и таяли, Софья заметила: звезды над их лагерем будто сложены в кольцо, и в этом кольце дрожит слабый, как дыхание свечи, холодный отблеск. Егор шутил, что это оптическая иллюзия, а Артем слушал шелест в кронах, который не совпадал с порывами ветра.
На рассвете они пошли вдоль берега к мысу. Сначала под ногами были гладкие камни, затем по щиколотку вода, светлая и хрустальная. На полпути Софья отметила в песке свой же след — узкий, с выбоинами, где она сутью привычки косолапит влево. Она смутилась, но промолчала, подумав о приливе и ветре. Когда они вышли из редколесья, то увидели… свой костер. Оставленный как был: три кружки с отпечатками губ, консервный нож, вбитый в доску, и их куртки, выложенные для просушки, — мокрые, как будто ночи не прошло. Егор нервно рассмеялся, Артем выругался тихо, Софья обняла себя за плечи. Они снова двинулись — теперь вглубь, через папоротники и холмы из крошечного слюдяного камня. Птицы не пели, а под ногами хрустели сухие ветки, хотя роса еще не обсохла. Через час дорога вывела их к бухте, где на камнях, точно три свидетеля, лежали их рюкзаки. И опять — костер, недогоревшая ветка, крошки от печенья, на которые уже собрались муравьи.
Стало ясно: что бы ни делать, конец пути — их лагерь. Они проверяли гипотезы, как в лаборатории. Ушли на север — вернулись к термокружкам. Шли строго по компасу — стрелка дергалась, а игла прикипала к северо-востоку, и в итоге они снова сидели у огня. Поднялись на выступ, бросили вниз веревку, спустились, располосовали ладони — но внизу их ждал котелок с остывшим супом. Обогнули остров по кромке воды, дойдя до скалы, на которой волны бились, будто кто-то дышал под камнем, и все равно, покосившись на деревья, увидели в просвете знакомую холмистую спину Артемова рюкзака. Вечером, когда свет стал вязким и оранжевым, они заметили — костер не просто тот же. Он становился точнее, будто копия улучшалась. Кружки стояли симметричные, шнурки на ботинках завязаны иначе, и на ткани палатки проступил новый шов, которого они не делали. Будто остров учился, выстраивая сцену, где единственный сюжет — возвращение.
Ночью послышался шорох, который не мог делать ни зверь, ни ветер. Он был похож на шаги человека с длинными ногами и босыми ступнями. Софья лежала, прижавшись к Артему, слушала, как где-то в темноте кто-то пробует их имена, но каждый раз ошибается на один звук, как будто язык у этого кого-то чужой. Егор сидел с фонариком, бледный, и отбивал ритм пальцем по колену. Раз, два, три, четыре — пауза. Раз, два, три, четыре — пауза. Это успокаивало. Когда в щели палатки пролез узкий треугольник света — не от костра, не от луны, скорее от какого-то поворота пространства — Егор внезапно сказал: кажется, понял. Его голос был странно спокойным, как у человека, который решает простую задачу арифметики после бессонной ночи. Он разложил перед собой карту, ту, что они распечатали в городе. На карте не было ни одной тропы из тех, что они прошли. Но посреди, там, где на их записях должен быть лагерь, была точка. И подпись, выцветшая, будто печать в старом паспорте: “Резонаторная низина”.
Утром они решили пойти к старому маяку. Он торчал на другом конце острова, чуть накренившись, как гнилой зуб. Дорога к нему была вязкой, словно по колено в холодном желе, но они шли. Внутри маяка их накрыл запах смазки и старого железа, и где-то наверху звякала цепь. На стенах — отметины в человеческий рост, многослойные, как кольца на дереве, в каждом слое — три черты. Две длинные, одна короткая. Они потрогали. Твердо, как надрез ножом по штукатурке. Егор поднялся выше, ища аппаратуру, хотя знал, что тут уже лет двадцать никто не живет. На площадке лежал стеклянный круг — линза Френеля, малость треснутая, но целая. Сквозь нее остров был как на ладони — вывернутый, как ухо, в котором отчетливо слышно свое сердце. Егор, держа линзу, сказал: если это резонатор, то петля — не просто шутка природы. Нужна настройка. И у настройки, как у любой, должна быть цена.
Они вернулись к лагерю, не заметив, как сделали круг. Егор попросил у Артема нож и красный шнур. Вырезал три палочки и связал их в треугольник, натянул на него тонкую черную пленку от мусорного пакета, как мембрану. Поставил над костром, где воздух колебался. Потом попросил у Софьи её кулон — старую серебряную стрелу на кожаном шнурке. Приложил стрелу к мембране, и она дрожала, как лист на ветру. Егор шептал: на входе — мы, на выходе — путь. Где-то в это время снова начался тот неправильный шелест, и на краю лагеря показалась фигура, смазанная, как тень на воде. Она стояла, не приближаясь, и казалось, что у нее слишком много локтей. Артем сжал руку Софьи. Софья внезапно поняла, что боится не фигуры, а того, что фигура — это тоже они, чья-то отраженная попытка.
Егор глянул на них двоих и улыбнулся так, как будто стоял не на чужом острове, а у входа в общагу после экзамена. Сказал: если засинхронить нас троих, петля раскроется к ближайшей линии выхода. Но синхрон — это не три голоса. Это два и резонанс. Должен остаться шум и сигнал. Он говорил аккуратно, выбирая слова, чтобы не напугать, но Софья уже поняла. Артем упрямо мотнул головой. Егор положил ему ладонь на плечо. Ты умеешь бегать. Ты останешься с ней. Егор попросил Софью вспомнить, как пахнет её дом в конце августа, когда варят варенье. Она закрыла глаза, почувствовала густой запах сахара, чуть клубники, и очень тихо — бензин от старой плиты. Артем вспомнил, как отец учил его завязывать узел восьмерку. Они взялись за руки, а Егор положил свою сверху. Треугольник зашелестел, пленка провалилась внутрь — не вниз, а как будто в середину, и воздух встал стеной. Потом из костра пошел звук — не треск, а протяжный аккорд, на котором иногда держат финальные сцены в фильмах.
Фигура на краю лагеря качнулась, как водоросль, и вдруг шагнула в сторону, исчезнув из угла зрения, будто ее сняли с пленки. В ту же секунду лагерь, маяк, деревья слышно вздохнули — и кое-что измельчало: кружки стали меньше, веревки — тоньше, кусты — ниже. Мир как будто отпустил тормоз. Егор, все еще держась за их руки, сказал хрипло: когда станет совсем шумно, отпустите. Но его ладонь вдруг стала легче, как бумага, и Артем понял, что держит воздух. Софья распахнула глаза: там, где стоял Егор, осталась только стрелка-уложенная на песок, горячая от костра. Воздух рванулся наружу. Лагерь дернулся и сложился, как бумажный кораблик, который подхватило течением.
Они вышли на каменный пирс, которого не было вчера. Утро было простое, ясное, с чайками и рваными облаками. На горизонте шла рыбацкая лодка, настоящая, с запахом солярки и мокрой сети. Мужчина в брезентовой куртке махнул им рукой, спросил, откуда они такие светлые, усталые. Их подняли на борт, налили чаю. Артем молчал, уперев взгляд в трос, потому что если поднять глаза, можно было увидеть в блике воды отражение троих. Софья сидела, сжимая в кулаке стрелу. Она жгла кожу, оставляя тонкий след, и это было хорошо — боль подтверждала, что они вернулись в измерение, где боли положено существовать.
На берегу, в маленьком порту, где на стенах висели черно-белые фотографии, она и Артем впервые позволили себе говорить. Они гуляли между лодок, и Морской ветер был тугой, с йодным привкусом. Софья начала: Егор всегда стучал пальцами в ритм — раз, два, три, четыре. И всегда ошибался на вдохе, делал паузу длиннее, чем нужно. Она улыбнулась сквозь слезы. Артем ответил, что Егор обожал чинить чужие вещи, особенно те, что “не имеют смысла”. Он однажды просидел ночь, собирая из старого плеера и поломанного будильника какой-то трескучий гибрид, который никому не был нужен. И все равно сиял, как будто изобрел музыку заново. Они остановились у пирса, где веревки мягко скрипели, и стало ясно, что говорить о нем — это как идти по берегу, где каждый шаг неизбежно отпечатывается в песке, и ты не против, что волна его смоет, потому что следы — для того, чтобы их стирали и оставляли снова.
Вечером они сели в автобус до города. Окна отражали их вдвоем, но в каком-то повороте стекло выдало третью тень — тонкую, как мазок карандаша. Артем сжал Софьину ладонь. Он не сказал, что ему кажется, будто, когда вечерняя вибрация автобуса совпала с стуком колес, кто-то рядом отбил знакомый ритм. Раз, два, три, четыре — пауза. Софья приложила стрелу к груди, серебро стало теплым. Они оба знали: Егор не растворился без остатка. Он остался там, где мир дрожит, чтобы на мгновение расправить дорогу для тех, кто заблудится. И когда их снова накроет тишина, слишком плотная и без звуков птиц, они вспомнят его смех, его упрямую доброту, и то, как он глянул на них в самый хрупкий миг, словно на что-то единственное правильное в мире.
Ночью, уже в городе, Софья проснулась от сновидения. Ей снился остров — безошибочно тот же, но трава в нем росла иначе, и волна дышала в другую тактовую долю. Она услышала, как по подоконнику отбили четыре легких удара. Подумала о том, как странно сочетается страх и нежность, когда кто-то вырывает тебя из петли и ставит на прямую дорогу, оставаясь сам в переломе. Она поднялась, подошла к окну, и на стекле тонкой запотевшей линией пальцем написала: спасибо. А утром, когда солнце вошло в квартиру полосой, стрелка на ее груди блеснула, и Артем, уткнувшись лбом в ее плечо, сказал: мы дома. И это слово было тяжелым и правильным, как якорь, который удержал бы их в любом шторме. Они не стали говорить, что будут избегать островов. Они знали, что память — это тоже остров. Но теперь у них был выход. И имя того, кто настроил для них путь.