Это было три года назад. Мне был двадцать один год, я была молода, полна надежд и немного наивна. Это были мои первые роды, и я, как и любая другая женщина, мечтала о том, чтобы все прошло гладко и мой малыш появился на свет здоровым. Но реальность оказалась куда суровее.
Всё началось на 35-й неделе. Глубокой ночью, в два часа, у меня полностью отошла слизистая пробка. Мы с мужем немедленно вызвали скорую. Живу я в небольшом городе, и наш местный роддом имеет славу «базового» — то есть, как мне многие говорили, вся ответственность в случае осложнений ляжет на меня. Я сразу предупредила медиков, что по договоренности буду рожать в другом, более крупном городе.
Когда мы с мужем и мамой приехали в приемное отделение, от акушерки, которая нас встречала, пахло перегаром. Это был первый тревожный звоночек. Мы поняли, что оставаться здесь нельзя ни в коем случае, и решили немедленно ехать на такси в тот самый город, где у нас была договоренность с врачом.
Но просто так нас отпускать не хотели. Ко мне спустился врач, от которого тоже ощутимо пахло алкоголем. Он настоял на осмотре на кресле. «Воды отошли полностью, — констатировал он. — Мы вас не примем. Через два часа за вами приедет санавиация из другого города». Схваток у меня еще не было, и пока оформляли документы, за мной и правда приехала машина. Но повезли меня не туда, куда я планировала, а в перинатальный центр того самого города.
Три часа в дороге. Медики, сопровождавшие меня, всю дорогу нервничали, боялись, что я начну рожать прямо в машине. Доехали мы примерно к семи утра. Меня положили в предродовую палату, и сразу же начали ставить капельницу с препаратом для раскрытия легких малыша. Врачи уговаривали меня «сохраняться» без вод еще два дня, чтобы доносить до 36 недель и чтобы ребенок считался доношенным. Я не согласилась. Интуиция подсказывала, что медлить нельзя.
Где-то в одиннадцать утра я почувствовала, что живот начало тянуть. Я позвала медсестру. Меня снова осмотрели на кресле: раскрытие — два пальца. «Будем рожать». Последовала клизма, бритье — я сама не успела этого сделать. Меня перевели в другую предродовую, подключили к КТГ, стали измерять давление. Лежать было мучительно, но вставать не разрешали.
К пяти часам вечера боль от схваток стала невыносимой. Я кричала. Подошла акушерка, глянула на монитор давления — 190/110 — и бросилась за помощью. Ко мне сбежалось человек пять. Одна из акушерок сунула мне под язык какую-то таблетку и грубо процедила: «Что ты у нас одна такая? Что орёшь? Все рожают, и ты родишь!»
Врачи констатировали раскрытие в шесть пальцев и решили ставить эпидуральную анестезию, чтобы я поспала и набралась сил. После укола я провалилась в сон часа на два. Проснулась в семь вечера от адской боли. Ко мне подбежали врачи: раскрытие полное, уже показалась головка!
Меня повели в родовую и заставили самой залезть на кресло. Я едва смогла это сделать. Вокруг собралось человек пять, и все хором командовали: «Тужься!». Я тужилась минут тридцать. Роды принимали голыми руками, без перчаток. В итоге я очень сильно порвалась. Но зашивать меня не стали. Одна из акушерок бросила: «Так она очень орала, нечего её зашивать», — и все ушли.
В 19:30 я родила своего сыночка. Он сразу закричал, ему поставили 7/8 баллов по Апгар. Его показали мне на мгновение и унесли в реанимацию. Я пробыла целых 15 часов без вод. Он родился совсем маленьким: 2400 граммов и 44 см ростом.
После родов я еще час лежала в зале, и ко мне подошла детский врач. Холодным тоном она заявила, что я неправильно тужилась и из-за моих ошибок прищемила сыну голову, и теперь у него гематома. «Даем ему сутки, — сказала она. — Если выживет — будет жить, если нет — нет». Эти слова отпечатались в моем мозгу навсегда.
Позже ко мне подошла добрая медсестра, отвела в палату, помогла помыться. А с утра следующего дня ко мне вызвали психолога — врачи решили, что я наркоманка, потому что слишком громко кричала во время родов.
К сыну в реанимацию пускали только два раза в день. Когда я впервые его увидела, мое сердце разорвалось: мой кроха был весь в трубках, из ножки торчали иглы от капельниц. Врачи даже не удосужились толком объяснить, что ему вводят.
Через два дня случилось самое страшное. Я была рядом, когда мой ребенок внезапно перестал дышать. К нему подбежала заведующая реанимацией, грубо оттолкнула меня и начала реанимировать. Слава Богу, он задышал.
В конце недели мне сделали УЗИ и сказали, что со мной все в порядке. Меня вызвала к себе заведующая и объявила: «Мы тебя выписываем. Мест нет. Ребенок остаётся тут еще на неделю». Я стала умолять оставить меня с сыном, но на меня начали кричать. Потом заведующая «успокоилась» и между делом бросила: «Анализ на ВИЧ у тебя отрицательный. Но нам не нравится. Будем капать твоему ребенку препараты от ВИЧ, мало ли что». Я была в ужасе и категорически против, но им было плевать. Меня выписали.
Я вернулась домой одна. Без ребенка. Это было самое страшное время в моей жизни. Я погрузилась в глубокую депрессию. Спасибо моему мужу, который был рядом и поддерживал меня.
Я звонила в реанимацию каждый день. В один из дней мне сказали, что анализ на ВИЧ у сына тоже отрицательный. А потом, словно в насмешку, добавили: «У твоего сына порок сердца». Диагноз поставили без всяких УЗИ, сходу. Позже они «ошиблись» и с этим, даже не извинившись.
Перед выпиской нам заявили, что ребенок «глухой на левое ухо» (их аппарат «не прошел»). Через два месяца мы перепроверились — слух был в порядке. Они ошиблись снова.
Сейчас моему сыну три года. Он здоровый, крепкий, веселый мальчик. Глядя на него, невозможно поверить, через что нам пришлось пройти. Но когда я вспоминаю те дни, те слова, тот холод и бесправие, я плачу до сих пор. Эти шрамы на душе не заживут никогда.