Сегодня день рождения Сергея Донатовича Довлатова. Ему бы исполнилось 84 года. Сложно даже представить, что этот замечательный человек и прекрасный автор умер таким молодым. 84 года — не такой уж и большой срок? Наверное, при стечении других обстоятельств он бы прожил гораздо больше. Однако его жизнь была столь насыщенной и саморазрушительной, что оборвалась на отметке в 48 лет.
Недавно, буквально вчера, перечитывала его «Иностранку». Это одно из моих любимых произведений. В который раз, я с удовольствием, радостью и грустью смеялась над его замечательными шутками. Удивительно, как Довлатов живописует всех персонажей и атмосферу той, "сладко-горькой" эмигрантской жизни. Мне кажется, именно сейчас, в 2025 году, его эмигрантские рассказы, истории о жизни тех, кто покинул родину — вынужденно или по собственной воле, в поисках лучшей жизни и свободы самовыражения, — найдут своего читателя и обретут новое, невероятно созвучное сегодняшнему дню звучание. В мире, который вновь разделён границами и конфликтами, его горькая ирония и точное, лишённое пафоса описание разлома между мирами, между «здесь» и «там», становится не просто литературой, а настоящим ключом к пониманию самой сути изгнания.
В «Иностранке» нет ни одного лишнего героя — каждого из них автор осмысливает через призму времени: какими они были на родине, в СССР, и какими стали здесь, в Америке. Его описания всегда ёмкие, краткие, а иногда едкие, но с огромной долей любви и юмора. Просто удивительно, как он проводит каждого персонажа со своей собственной историей через сюжет общей повести. Как они, каждый по-своему, проживают тоску по утраченному дому, и как иногда болезненно принимают новый. Его герои, с их вечным внутренним одиночеством и попытками сохранить себя в чуждой реальности, оказываются удивительно современными. И этот опыт сегодня переживают заново, потому что обретение новой жизни всегда связанно с потерей части себя - , например, кто из нас не ностальгирует по началу 2020-х?
В своём эссе о Сергее Донатовиче Довлатове я упоминала его любимый авторский приём: он перекладывал написанную прозу в стихи, а потом обратно — в прозу. Из текста уходили все лишнее, и оставалась только самая суть. Мне кажется, именно в «Иностранке» этот приём особенно ярко заметен. Здесь нет ни единого лишнего слова ᴎ эпитета. Каждое — на своём месте, каждая метафора яркая и точная, каждое описание — лучшее и превосходная. Именно эта лаконичность, отточенная до алмазной грани, и рождает ту самую довлатовскую интонацию — горьковатую, ироничную и бесконечно сочувственную к своим героям. Он не нагнетает эмоции многословием, а добивается эффекта точным попаданием в нерв. Его фраза, короткая и ёмкая, как удар, — и смешит, и ранит, и заставляет замереть в узнавании. Это высшее мастерство — сказать всё, не сказав ничего лишнего, и оставить в читателе мощное, долгое послевкусие.
«Иностранка» — это блестящий урок того, как можно выразить целую вселенную тоски, абсурда и человеческой теплоты в нескольких безупречных фразах.
Довлатов в этой истории описал и себя в характерном для него образе — философствующего и депрессивного, измученного домашними заботами и творческими проблемами человека. Немного отстранённого и в то же время горячо включённого в историю. Наверное, это лучшее качество для творческого человека — одновременно находиться и внутри событий, и «над» ними, обозревая всю картину целиком. Это позиция мудрого, немного уставшего наблюдателя, который уже не судит, а понимает. Он смотрит на своих героев — и на себя — с той самой «метафизической» высоты, где мелкие драмы обретают масштаб трагикомедии, а личная неудача — оттенок общечеловеческого абсурда. Это и есть та самая довлатовская «понижающая» патетику интонация, когда за внешней сдержанностью и даже скепсисом скрывается огромная нежность и сочувствие ко всему живому, ко всем нам, заблудившимся в собственном существовании.
Именно эта способность — быть в гуще жизни, но не растворяться в ней полностью, сохраняя внутреннюю дистанцию для творчества, — и позволяет ему найти точные, пронзительные слова для молчаливой тоски, абсурдной ситуации или внезапного человеческого проявления. Он не рассказывает историю — он её проживает на наших глазах, оставаясь при этом тем, кто может это проживание осмыслить. В этом и есть главный секрет его искусства — искусство быть одновременно и участником, и хроникёром собственной жизни.
Лично для себя я в который раз убедилась: Довлатов — величайший писатель, и его мастерство для меня остаётся наилучшим примером для подражания. Он смог рассказать об изгнании без пафоса, о тоске — без прикрас, а о человеке — с горькой иронией и бесконечной нежностью. Его тексты, отточенные до совершенства, говорят с нами напрямую, минуя десятилетия. То, с какой тонкостью, интеллигентностью и любовью он относится к своим персонажам, к своему ремеслу — и к самому себе через это ремесло, — вызывает огромное уважение ᴎ восхищение.
Конечно, я не перестаю думать о том, что, если бы его судьба сложилась иначе — если бы его признали на родине, если бы он не уехал, если бы получил возможность выразить себя здесь, — наверняка он прожил бы дольше, и его талант раскрылся бы масштабнее. Наверняка у него было бы меньше поводов для творческих кризисов, собственной неудовлетворённости, жёсткой депрессии и алкоголизма, которые его год за годом добивали.
«Вот и выходит, что лучшие наши истории рождаются на сломе эпох, в щели между «здесь» и «там». И пока кто-то тоскует по утраченному дому, а кто-то никак не приживётся в новом, Довлатов с усмешкой и лёгкой грустью напоминает нам: главное — не место, а люди. И пока мы смеёмся его героям — мы смеёмся самим себе. Что, в общем, и есть жизнь. Ну, или что-то очень на неё похожее».