Меня зовут Катя, и мне тридцать пять. У меня есть квартира в ипотеке, стабильная работа бухгалтером в небольшой фирме и пятилетний сын Миша, который ходит в садик через дорогу. В общем, жизнь выстроена по линеечке. Дебет с кредитом сошелся. И главный столп этой стабильности всегда была моя мама. Татьяна Николаевна. Пятьдесят семь лет, экономист, ветеран, образец сдержанности. Она носила бежевые кофты, стриглась раз в два месяца "как всегда" у одного и того же парикмахера Александры и её самым безумным поступком за последние двадцать лет была покупка мультиварки. Она всегда знала, где мои теплые носки, и могла часами рассказывать Мише сказки, которые я сама слушала в детстве. Она была предсказуема, как таблица умножения. И я была за это ей благодарна.
А потом у неё, видимо, поехала крыша. Или сломался внутренний гироскоп, что ли.
Началось с малого. Как-то в субботу она приехала к нам на дачу помогать с посадками, а на ней… розовые джинсы. Не просто розовые, а кислотно-розовые, в обтяжку. И к ним – косуха. Настоящая, кожаная, потертая на локтях.
— Мам, это что? — выпалила я, не в силах скрыть изумление.
Миша, копошащийся на грядке, поднял голову и засмеялся.
— Баба Таня, ты как клоун!
— А что? — она беззаботно разгружала сумку с рассадой, не обращая на внука внимания. — Мне нравится. Веселая расцветка.
— Ну, не знаю… Для твоего возраста… как-то… — я запнулась, подбирая деликатные слова. — Явно не для огорода.
— Я в своем возрасте ещё всё могу, — отрезала она и пошла в дом, оставив меня в легком ступоре.
Я списала на кризис. Начиталась в интернете про гормональные бури. Купила витамины и успокоительный чай с мятой, оставила на её тумбочке в городской квартире. Она их благополучно проигнорировала.
Новое развлечение
Через пару недель позвонила её старая подруга, тетя Люда, вся на нервах. Голос дрожал.
— Кать, а ты в курсе, что твоя мать делает? — зашептала она, словно сообщая государственную тайну. — Что делает? — я автоматически начала листать отчет на компьютере.
— А мы вчера с Анатолием гуляли по центральной улице. Так она возле "Гаража" стоит! И не одна, а с каким-то типом! А потом зашли внутрь. Ну, мы заглянули внутрь. А она за столиком сидит с какой-то молодежью!
У меня челюсть отвисла. "Гараж" – это местная злачная локация для тех, кому под двадцать. Там темно, громко, пахнет дешевым пивом и сигаретным дымом, пол от липкого до утра не отмыть.
— Вы ошиблись, — уверенно сказала я. — Мама вчера с Мишей мультики смотрела, я за отчетом засиделась, она его забрала.
— Да я еще не все свое зрение растеряла! — обиделась тетя Люда. — В розовых штанах! И в косухе! Я её окликнула, а она сделала вид, что не слышит! Отвернулась и ушла в толпу!
Вечером я устроила маме допрос, когда она возвращалась с Мишей с прогулки.
— Мама, что это ты в "Гараже" забыла?
Она лишь ухмыльнулась, поправляя на внуке шапку.
— А что, нельзя? Музыка хорошая. Отдохнула. Людка настучала? Ей только бы осуждать. У самой жизнь скучная.
— Мам, ты чего? Тебе пятьдесят семь! Ты бабушка! — я не сдержалась.
— Ровно пятьдесят семь, а не девяносто, — парировала она, и в её глазах мелькнул тот самый вызывающий огонек. — Я всю жизнь на работе пахала, на тебя деньги тратила, на твое образование, на эту дачу. Теперь ты взрослая, у тебя своя семья. А я, извини, пожить для себя хочу. Имею право.
Я онемела. Это была не моя мама. Моя мама говорила: "Главное – чтобы у тебя всё было, доченька". А эта… эта женщина с нагловатой ухмылкой говорила о себе. Это было пугающе.
Ультрамарин
Потом был тот самый звонок глубокой ночью. Голос у мамы был взволнованный, счастливый, немного хриплый — будто она кричала или много смеялась.
— Дочка, не пугайся, я дома. Всё в порядке.
У меня сердце ушло в пятки. "Сердечный приступ", "скорая", — пронеслось в голове паническими зигзагами.
— Что случилось?! Где ты?!
— Да я дома, сказала же. Просто… я волосы покрасила. Решила предупредить, а то завтра увидишь — испугаешься.
Я выдохнула, прислонившись лбом к прохладной стене в прихожей. Ну, подумаешь, в шатенку или в блондинку. Наконец-то от своей мышиной серости отойдет. Может, даже к лицу будет.
— И в какой цвет? — спросила я, стараясь, чтобы в голосе не дрожала обида за испуг.
— В синий. Яркий-яркий синий. Ультрамарин, кажется, называется. Прям как у той певицы… как её…
— Мама, — я не выдержала. — Ты в своем уме? Синий? Это же…
— Мне нравится! — перебила она, и в её голосе зазвенел тот самый непоколебимый задор. — Спорим, такого цвета волос в нашем районе ни у кого нет!
На следующий день, отпросившись с работы под предлогом зубной боли у Миши, я мчалась к ней, как на пожар. Поднималась по знакомым ступенькам, сердце колотилось где-то в горле. Вставила ключ (у меня всегда был свой), открыла дверь — и отшатнулась.
На пороге стояла не моя мама. Стояла панк-бабушка, как из какого-то плохого мема. Её аккуратная серая стрижка теперь была коротким, дерзко торчащим ёжиком цвета электрик. Безжалостно и вызывающе. Она была в стареньких джинсах и футболке с черепом, которую, видимо, купила в том самом "Гараже".
— Ну как? — сияла она, поворачивая голову, чтобы я могла оценить весь эффект. — Мастер сказал, что мне очень идет. Омолодило на двадцать лет!
— Мама… это… я в шоке… — я не могла подобрать слов.
Я вошла в квартиру. Всё было на своих местах: вытертый до блеска паркет, салфеточки на тумбочках, фотография моего отца в строгой рамке. Но в центре этого привычного мира бушевало синее цунами.
— Мне нравится, — упрямо повторила она, следя за моей реакцией. — Весело. В автобусе все провожают взглядом. В булочной девчонка сказала, что круто выгляжу.
— Ещё бы не провожали! Ты выглядишь как… — я захлебнулась.
— Как? — бросила она.
— Как сумасшедшая! — выдохнула я, уже не в силах сдерживаться. — Ты что, вообще не смотришь в зеркало? Что о тебе люди подумают? Что обо мне подумают?
Я просто прошла на кухню, села на стул и заплакала. От беспомощности, от стыда, от страха. Она стояла над душой, смущенная, но не раскаивающаяся.
— Ну, чего ты? Это же просто волосы. Смоется. Не навсегда же.
— Да не в цвете дело! — выкрикнула я, вытирая лицо ладонью. — Ты с ума сошла! Ты не ведешь себя нормально! Розовые штаны, ночные клубы, теперь это! Что дальше? Татуировка на лице? Ты бабушка, мама! У тебя внук!
Она пожала плечами, её синие шипы колко торчали в свете кухонной лампы.
— Внук как раз в восторге. Сказал, я теперь похожа на супергероя. А ты, Катя, слишком занудной становишься. Прямо на меня в молодости похожа. — Она повернулась и ушла, оставив меня одну за столом с видом на её идеально чистую, вымеренную кухню.
Я поняла — это не кризис. Это системный сбой. Полная перепрошивка личности. И я не знала, что делать.
Железный конь
Апогея всё достигло в прошлую субботу. Я заехала к ней забрать банки с огурцами, которые она закатала для нас и которые стояли в прихожей. Подъезжаю к её дому — а там толпа народу, столпотворение. И в центре — моя мама. В той самой косухе, с синими волосами. И рядом с ней… огромный, блестящий, рычащий мотоцикл. "Харлей" или что-то в этом роде. Я даже марок не знаю. Рядом — пара здоровых лбов в кожаных жилетах, с бородами, в банданах. Классические байкеры.
У меня в глазах помутнело. Сердце заколотилось, застучало в висках. Картина сложилась мгновенно и ужасающе: они ее в рабство заберут, увезут в лес или ещё чего хуже! Я резко припарковалась, чуть не задев забор, выскочила из машины и бросилась к ней.
— Мама! Что происходит?! — закричала я, хватая её за руку. Она была холодной от ветра.
Все повернулись ко мне. Байкеры ухмыльнулись. Один, тот, что постарше и с самой густой бородой, оценивающе меня оглядел. Мама сияла во все лицо, её глаза блестели, как у подростка.
— О, Катя! Вообще-то, Екатерина, — поправилась она с какой-то ироничной торжественностью. — Знакомься, это Костян, а это Витёк. Ребята из мотоклуба "Стальные Волки".
— Какого ещё клуба? — просипела я, стараясь не смотреть на этих "волков". — Иди домой. Немедленно. Сейчас же.
— Да ты что? Ребята, это моя дочь, Екатерина. Бухгалтер. Умная очень, — она говорила так, будто мы пили чай на кухне, а не стояли посреди двора в окружении каких-то странных, пахнущих бензином и потом личностей.
— Мама, я серьёзно! — голос мой сорвался на фальцет.
— Я тоже серьёзно, — её лицо стало упрямым, каменным. — Это мой мотоцикл. Я его вчера купила. Вернее, взяла в кредит. Небольшой.
Тут я уже реально полезла в карман за телефоном, чтобы вызвать полицию, или скорую, или кого положено в таких случаях. Валидола, конечно, не оказалось.
— Ты в своем уме? На что? Зачем? — я тараторила, чувствуя, как краснею.
— Деньги есть. Я работаю, напомню. Копила. А зачем? Кататься. С ветром. — Она сказала это так просто, будто объявила о походе в магазин за хлебом.
Один из байкеров, Костян, видимо, главный, хриплым, прокуренным голосом решил внести ясность: — Мы твою маму, Танюху, в наш скромный коллектив приняли. Крепкая бабка. Офигенно водит. Месяц назад права получила – и сразу на дорогу, без всяких соплей. Уважаем! Держится в седле лучше некоторых пацанов.
Я посмотрела на маму. На её синие, торчащие из-под черной банданы волосы, на кожаную куртку, на этот идиотский, громадный мотоцикл. Месяц назад… Значит, всё это время, пока я думала, что она на даче, у подруг или на работе, она… она тайком ходила в автошколу? Сдавала экзамены? Учила ПДД и делала упражнения на площадке?
Во рту пересохло, как в пустыне.
— То есть ты… ты мне все это время врала? — прошептала я. — Говорила, что задерживаешься на работе… что у Людмилы Ивановны день рождения…
— Я не врала, — спокойно, с вызовом ответила она. — Я просто тебе не говорила. Ты бы всё равно не одобрила. Устроила бы истерику. Как сейчас. Начала бы читать лекции о возрасте и приличиях. Мне это не нужно. Мне нужно это. — Она похлопала ладонью по бензобаку мотоцикла. Звук был глухой, металлический.
Она взяла со седла шлем. Не простой черный, а с аэрографией — на боку был нарисован оскаленный волк с синими, точно под цвет её волос, глазами.
— Прости, дочка, мы на пробную поездку в область собрались. На озеро. Огурцы в прихожей. Целую.
Она ловко закинула ногу, уселась на этого железного монстра, завела его. Грохот, рычание, лязг заполнили весь двор, заставляя вздрагивать стекла в окнах. Она сдвинула забрало, помахала мне рукой — короткий, энергичный взмах — и медленно, уверенно тронулась с места, выезжая за ворота. За ней последовали её новые друзья — Костян и Витёк.
Я осталась стоять одна посреди улицы. С сумкой для огурцов в одной руке и ключами от машины в другой. С чувством полнейшей, абсолютной потери реальности. Моя мама, Татьяна Николаевна, экономист, бабушка моего сына, уехала в область на мотоцикле в компании бородатых байкеров. И у неё были синие волосы. И, как выяснилось, своя, отдельная от меня, жизнь.
Мои выводы
С тех пор прошло несколько недель. Она звонит иногда. Голос веселый, иногда слышно, на заднем плане рокот мотора.
— Катюш, привет! Мы тут на озере были, шашлыки жарили! Красота! Костян научил меня правильно маринад делать!
Я молчу. Мне нечего сказать. Она стала для меня чужой. Непонятной. Пугающей. Я вижу её имя на экране и чувствую приступ тревоги. Что она выкинет в следующий раз? Прыгнет с парашютом? Уедет в Таиланд?
Я видела её вчера. Она заезжала забрать какую-то свою старую теплую куртку — для ночных поездок, говорит, прохладно. На мотоцикле, конечно. Миша, мой сын, был в полном восторге.
— Баба Таня, ты крутая! — кричал он, визжа. — Ты как Железный человек!
А она, смеясь, посадила его перед собой на седло, дала потрогать руль, нажала на газ, чтобы он почувствовал вибрацию. Он визжал от счастья.
А я смотрела на них с кухонного окна. Сжимала кружку с остывшим кофе. На её синие волосы, выбивающиеся из-под банданы, на загорелую, потрескавшуюся на ветру, но странно помолодевшую кожу. На глаза, в которых плясали озорные, почти безумные искры. Этих искр не было никогда. Ни с моим отцом, тихим и спокойным человеком. Ни на её скучной работе с отчетами. Ни со мной, когда я была маленькой. Ни с Мишей, когда она водила его на обычные прогулки в песочницу.
И я вдруг с дикой, едкой, горькой ясностью поняла. Она не сошла с ума. Она просто проснулась. Проснулась после тридцатилетнего сна, в который её убаюкала жизнь, работа, семья, обязанности. И теперь наверстывала упущенное с лихвой, с синими волосами и ревом мотора, с шашлыками у озера и новыми друзьями, которые зовут её не "Татьяной Николаевной", а "Танюхой".
А я осталась здесь. На своей кухне. Со своей правильной ипотекой, своей правильной работой, с графиком платежей и отчетами. И с громадной, до тошноты знакомой тоской внутри. Со страхом, что однажды она не приедет. И с ещё более страшной, подлой мыслью: а может, это не она сошла с ума? Может, это я уснула? Уснула давно, погрузившись в рутину, и мне всё равно, что проснуться уже не суждено. Потому что мне некогда. Мне надо платить по счетам. И некому будет купить мне синей краски для волос.