В апреле 1918 года новая власть постановила: Храм Христа Спасителя — всего лишь «памятник царям», лишенный и исторической, и художественной ценности. Формула была предельно жесткой, но путь к уничтожению святыни оказался длиннее, чем предполагали. Препятствием стала не только титаническая каменная плоть здания, но и тень давнего монахинского пророчества.
Свою драму это место начало задолго до взрывов. В 1839 году на территории древнего Алексеевского монастыря развернули стройку храма-обета, которая растянулась на 44 года. По преданию, записанному историком И. Любимовым, настоятельницу обители, игуменью Клавдию, насильно выселили. Она, закованная цепями у старого дуба, прокляла это место — «ничему здесь не стоять долговечно». И когда в 1883-м храм торжественно освятили, над ним уже будто бы висела эта тягучая, мрачная зарока. В 1931-м его судьбу окончательно определил сталинский Генеральный план реконструкции Москвы. Говорили, что даже самые убежденные атеисты из бригады подрывников время от времени вспоминали о монахинном слове.
Камень, свинец и упрямые кресты
Разборка стартовала в августе 1931-го. В спешке раздевали купола, сбрасывали облицовку, уносили скульптуры. Кинооператор В. Микоша вспоминал батальоны красноармейцев в буденовках с отбойными молотками и кувалдами. Но храм оказался «несговорчивым»: массивные плиты песчаника при строительстве заливали не раствором, а расплавленным свинцом — такая кладка чудовищно прочна и плохо поддается механическому разрушению.
Отдельной эпопеей стало снятие крестов. По рассказу академического историка А. Иванова, к главному кресту закрепили трос, второй конец — к грузовику. Крест подпилили, машина брала разгон — и снова осечка. Два грузовика, сцепленные вместе, только погнули металл. Лишь когда кузова доверху набили битым камнем и всяким хламом, крест треснул. Но и тут не уступил до конца: не рухнул на землю, а застрял в арматуре купола — после такого даже стойкие безбожники невольно крестились.
Три взрыва для одного купола
Через месяц безуспешного «ручного» демонтажа приказали взрывать. Команда инженера Шувалова назначила подрыв на субботу, 5 декабря. К храму стеклась толпа — кто-то плакал, кто-то молился, кто-то ругал «разрушителей святынь» и ждал конца света.
Первый взрыв грозно раскатился — и... храм устоял. Из толпы раздалось: «Господь защитил!» Позже объяснили: зарядом снесло только один из пилонов, остальные три держали каркас. Второй, более мощный подрыв оставил храм на двух противоположных опорах. Лишь с третьей попытки тяжёлый барабан купола накренился и рухнул внутрь. Ходили слухи, будто, рассердившись на безрезультатность работ, высокий начальник лично привёл в действие третью детонацию с грубоватой бравадой насчет «подола России-матушки». На деле, свидетельствуют документы, кнопку нажал самый неопытный из бригады — Флегонт Морошкин, приставленный изначально лишь сторожить вход в подрывной пункт. А опытный подрывник Мотовилов после череды неудач растерялся — то ли от нагоняя, то ли от сомнений в верности расчетов.
Долгая «чистовая» и белая пыль
Финальная разборка затянулась на полтора года. Главная причина — текучка кадров: многие рабочие старались как можно скорее уйти с этого объекта на другие московские стройки. Но и после того, как стены легли, город еще долго жил с привкусом разрушения. Ветры носили белёсую пыль — она оседала на крышах, клумбах, мостовых, щипала глаза, вызывала кашель. В народе говорили: это — кара; попадёт крупинка в глаз — ослепнешь или останешься с бельмом. И добавляли шёпотом, что наказание это — лишь малое из тех, что уготованы не только взрывникам, но и тем, кто молча наблюдал.
Итог
Стереть храм с карты оказалось проще, чем стереть память о нём. Между свинцом в швах и словом монахини, между лязгом кувалд и шепотом в толпе — эта история так и осталась на стыке камня и мифа.