Поиск жилья в большом городе — это всегда лотерея. После двух лет в общаге, где по коридорам вечно бродили чужие пьяные однокурсники, а из кухни не выветривался запах сгоревшей еды, я мечтала о своем уголке. Хотя бы о комнате. Когда я наткнулась на объявление о сдаче комнаты в квартире на окраине, рядом с метро, по адекватной цене, я решила — это судьба. Хозяйка, Валентина Степановна, говорила по телефону мягким, маминым голосом и называла меня "деточка".
Квартира оказалась в старой брежневке, но чистенькой, ухоженной. Сама Валентина Степановна — миловидная пожилая женщина в очках и вязаной кофте — встретила меня на пороге с чашкой чая в руке. Воздух пах ванилью и старой бумагой.
— Проходи, милая, не стесняйся, — сказала она, и я сразу почувствовала себя желанным гостем. — Комнатка небольшая, но светлая. И тихо у нас. Мне одной тут подчас скучновато, так что буду рада соседке.
Комната и правда была маленькой. Но после общежития с его вечным гамом и отсутствием личного пространства она показалась мне райским уголком. Свой стол у окна, за которым можно готовиться к экзаменам, своя кровать и даже небольшой шкаф для вещей. Я сразу дала согласие. Мы заключили договор — она аккуратно вывела все пункты в тетрадке в клеточку, и я почувствовала, что попала в надежные, порядочные руки.
Первые недели жизнь наладилась. Валентина Степановна оказалась прекрасной хозяйкой. Она подкармливала меня пирогами с капустой, расспрашивала об учебе, иногда по вечерам мы пили чай на кухне, и она рассказывала истории из своей молодости. Я чувствовала себя почти как дома, под опекой заботливой бабушки. Каждую пятницу после пар я уезжала к родителям — они жили в двухстах километрах, в нашем маленьком провинциальном городке. Мама всегда сильно скучала и волновалась за меня, и эти регулярные визиты были для нее настоящей радостью.
Возвращение в одно из воскресений выдалось поздним. Автобус задержался, и я подъехала к дому уже затемно. В квартире было тихо, горел только ночник в коридоре — Валентина Степановна уже спала. Я на цыпочках прошла в свою комнату, включила свет и сразу почувствовала легкое, почти неуловимое беспокойство. Что-то было не так. Я огляделась — вроде бы всё на своих местах. Книги аккуратно стояли на полке, конспекты лежали стопкой на столе. Но мой взгляд упал на огромного плюшевого медведя по имени Мишутка. Папа подарил мне его на шестнадцатилетие. Он всегда восседал на кровати, прислонившись к подушке, как настоящий хозяин комнаты. Сейчас же он был нелепо сдвинут в угол, будто его отодвинули, чтобы освободить место. "Показалось, — подумала я, снимая куртку. — Или Валентина Степановна заходила проветрить комнату и задела его".
Я стала распаковывать сумку, развешивать одежду в шкафу. И тут я ощутила это. Слабый, но совершенно чужой запах. Сладковатый, терпкий, явно мужской одеколон. Не тот, что был у моего отца, и не тот, что я чувствовала от одногруппников. Чужой, незнакомый аромат, который витал в воздухе, смешиваясь с привычным запахом моих духов и старого дерева. Я даже подошла к окну и открыла форточку — подумала, что, может, с улицы надуло или запах из соседней квартиры. Но нет, он был именно здесь, в моей комнате. Я легла спать с неприятным, тревожным ощущением где-то под ложечкой, списав всё на усталость после долгой дороги.
Повторилось
Прошла неделя, насыщенная учебой. Постепенно тревога рассеялась, и я снова погрузилась в привычный ритм. В пятницу, собравшись домой, я особенно тщательно прибралась в комнате. Заправила постель, аккуратно расставила все вещи по своим местам. Почти машинально, чисто для себя, я сделала несколько фотографий комнаты на телефон — так, на всякий случай.
Вернувшись в воскресенье вечером, я с порога ощутила тот же самый сладковатый запах. На этот раз он был отчетливее, навязчивее. Я включила свет и замерла. Сомнений не оставалось — здесь кто-то был. Мои кисточки для макияжа, которые я всегда ставлю в стакан ручкой вниз, были хаотично раскиданы. Дверца шкафа, которую я всегда закрываю до щелчка, была приоткрыта. Сердце начало биться чаще. Я подошла к кровати и провела ладонью по покрывалу. С левой стороны, сбоку, ткань была явно примята, образовывая небольшую вмятину, будто кто-то сидел здесь, на самом краешке.
С гулко бьющимся сердцем я вышла на кухню. Валентина Степановна стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюльке.
— Валентина Степановна, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы не заходили ко мне в комнату на выходных? Мне кажется, там кто-то был.
Она обернулась, ее доброе лицо выразило искреннее, как мне показалось, удивление.
— Ой, нет, деточка! Я не заходила. А что такое случилось?
— Да так… такое ощущение, что вещи на других местах стоят. И… пахнет чужими духами.
— Ну, что ты такое говоришь! — она замахала руками, словно отгоняя мух. — Кому туда ходить? Наверное, тебе почудилось после дороги. Иди, отдохни, я тут супчик сварила, сейчас покушаешь.
Но я не могла успокоиться. Я вернулась в комнату и начала самый настоящий обыск. Я открыла шкаф — мои вещи висели ровно, но вот кофта, которую я аккуратно сложила на самой верхней полке, была сдвинута, измята. Я заглянула под кровать — там обычно скапливалась пыль и пара закатившихся карандашей. И мои пальцы наткнулись на что-то шуршащее, легкое. Я вытащила это на свет. Это была пустая, смятая пачка от чипсов со вкусом краба. Таких чипсов я не ела никогда. Они были чужие.
По спине пробежала ледяная волна. Кто-то был в моей комнате. Кто-то чужой. Сидел на моей кровати, рылся в моих вещах, ел чипсы и, возможно, разглядывал мои фотографии, мои книги, моего медведя. От этой мысли стало физически тошно.
Я не помнила, как я вышла из комнаты. Я шла по коридору, сжимая в потной ладони эту пачку, и подошла к Валентине Степановне.
— Это что?! — мой голос сорвался на высокий, истеричный визг. Я швырнула пачку на стол перед ней. — Это что это такое?! Кто это был в моей комнате? Кто?!
Ее лицо изменилось мгновенно. С него сползла маска доброй бабушки, обнажив испуг и растерянность.
— Деточка, успокойся, что ты кричишь…
— Кто был в моей комнате? Кто трогал мои вещи? Кто сидел на моей кровати и ел эту дрянь?
Она засуетилась, забегала по кухне, не зная, куда деть глаза.
— Да так… племянник мой заходил… из области приехал… Переночевать ему было негде, вот я и пустила…
— Какой племянник? — я не отступала. — Вы мне говорили, что родственники далеко и редко приезжают! Он что, тут ночевал? В моей комнате?
— Ну… — она вся сжалась, будто стараясь стать меньше. — Комнатка-то пустая стояла… А деньги ведь нужны… а он ненадолго, всего на пару ночек…
У меня в голове всё перевернулось. Всё оказалось до ужаса просто и до безобразия мерзко.
— Вы… Вы сдавали мою комнату, пока меня нет? — я произнесла это шепотом, не веря собственным ушам.
— Ну, не сдаю, а так… пусть люди переночуют, комната ведь простаивает… — она пыталась улыбнуться, но получилась жалкая, виноватая гримаса. — Он же хороший мальчик, не хулиган, ничего не тронул…
— Вы сдаете МОЮ комнату! — закричала я так, что, казалось, задрожали стекла в серванте. — Я за нее плачу! Каждый месяц! Я здесь живу! Это мои вещи! Моя постель! Вы пускаете каких-то посторонних, незнакомых мужиков в мою комнату, пока меня нет! Это вообще как?
— Да что ты разбушевалась-то? — в ее голосе послышались нотки обиды и агрессии. — Не убудет с тебя! Я же комнату после него прибрала! Постельное белье чистое! Вещи твои никто не брал! Какая тебе разница?
— Какая разница? — я онемела от такой наглости. — Это мое личное пространство! Он мог что угодно подложить, что угодно украсть!
— Это моя квартира! И кому хочу, тому и сдаю! Не нравится — съезжай! Мало ли студенток голодных, которые будут рады жить здесь!
Вот тут во мне что-то щелкнуло. Вся ярость, обида и страх превратились в холодную, железную решимость.
— Хорошо, — сказала я тихо и очень четко. — Я съеду. Прямо сейчас. Немедленно. Отдайте мне мой залог и деньги за этот месяц, которые я отдала вперед.
Ее глаза округлились от изумления.
— Какие еще деньги? Ты же уже тут прожила! А залог на ремонт! Ты ничего не получишь!
— Вы отдадите мне мои деньги, — мои слова прозвучали как сталь, — или я прямо сейчас звоню в полицию и рассказываю про ваш незаконный бизнес. Договор у меня есть.
Она побледнела. Вся ее напускная уверенность испарилась, сменившись страхом.
— Да ты что… нельзя же так… я же к тебе как к родной… мы же с тобой ладили…
— Родные так не поступают, — отрезала я.
Она, бурча что-то под нос о неблагодарной современной молодежи, поплелась в свою комнату и вернулась с пачкой купюр. Я схватила их, даже не пересчитав, и бросилась в свою комнату. Я стала срывать со вешалок свои вещи, скидывать их в чемодан и наскоро собранные сумки. Руки дрожали, слезы текли по лицу, но я не останавливалась, движимая одним желанием — выбраться отсюда как можно скорее.
Валентина Степановна стояла в дверях и продолжала скандалить, ее голос стал визгливым и злым. — И куда ты пойдешь? Ночь на дворе! Темно! Останься хоть до утра, не будь дурой!
— Ни за что! — рычала я в ответ, застегивая чемодан. — Я лучше на холодном вокзале буду сидеть, чем еще одну ночь проведу здесь!
— Да кто тебе такую хорошую комнату за эти деньги сдаст? Вспомнишь еще меня!
Я выкатила свой чемодан в коридор, накидала сверху сумки. В последний раз оглядела свою первую "взрослую" комнату. Теперь она казалась мне не уютным гнездышком, а грязной, опоганенной клеткой.
Я вышла на холодную, темную, почти безлюдную улицу. Грузный чемодан колесиком застревал в трещинах асфальта. Было страшно, обидно, горько до слез и очень одиноко. Но сквозь весь этот ком негативных эмоций пробивалось другое чувство — горькое, взрослое, жесткое удовлетворение. Я отстояла свои границы. Я не позволила себя обманывать и использовать. Я дышала холодным ночным воздухом, и каждая его частица казалась чище и свободнее, чем тот пропахший чужим одеколоном и ложью воздух в комнате. Этот урок я запомню на всю жизнь. Доверяй, но проверяй. И никакие пироги, котики и бабушкины сказки не заменят честности и уважения к твоему личному, неприкосновенному пространству.