Тринадцатый век – это значимый период в истории развития западноевропейского судебного права.
Со второй половины XIII в. инквизиционная процедура (inquisitio) была официально принята в королевских судах Франции. От прежней, более архаичной системы, её отличало расширение полномочий судей. Если раньше уголовный процесс мог возбудить только истец, то теперь эту функцию часто выполняли сами чиновники. Без показаний обвинителя и свидетелей, основным доказательством становилось признание обвиняемого, которое, если преступление подразумевало возможность приговора к смертной казни, допускало применение пытки в процессе дознания. (Вы удивитесь, за что вас могли бы казнить в XIII веке)
Помимо этого, в XIII веке усложняются и расширяются, записываются, существовавшие прежде в устной форме статуты. В некотором смысле происходит расцвет правового регулирования высокого средневековья. Но глядя на новые статуты, ордонансы и прочее, не стоит представлять, будто судебные и правовые системы средневековья становились похожи на примитивные и странные версии современных законодательств. Это были явления иного порядка.
Законы пишутся исходя из простой парадигмы: представители власти диктуют (хотя корректнее сказать, хотят диктовать) свою волю, пытаются минимизировать влияние локальных кутюмов и обычаев. В XIII веке это тоже верно, но с той оговоркой, что суеверия, диковинные региональные традиции и представления о сакральном ещё относительно успешно вмешиваются во власть правителей и городов, несмотря на все попытки стандартизации права.
Чтобы сказанное стало понятно, можно посмотреть на следующие примеры: Процессы наказания и дознания в средневековье очень жесток. Даже за ненасильственные преступления, подозреваемых, в том числе несовершеннолетних, могли подвергнуть пытке. Наказанием за ненасильственные преступления, за тоже воровство, могла стать смертная казнь (в том числе в отношении несовершеннолетних). Почему так?
Простым ответом будет грубость нравов и жестокость людей прошлого. Но насколько очевидный ответ верен? Дело в том, что кража нескольких тёплых вещей для нас сегодня – это неприятная ситуация, означающая дополнительные траты. В средневековье, когда большинство людей находится на грани бедности, а вещи носятся многие годы, латаются, дошиваются, но не выкидываются, потеря пары тёплых чулок, плаща или относительно небольшой суммы денег может означать болезнь, голод и даже смерть. Это почти полностью лишает смысла понятие ненасильственного преступления.
Совершенно иначе обстояло дело и с тюремным заключением. Для нас вполне привычна ситуация, когда ограничение свободы само по себе является наказанием. Средневековая тюрьма такой функции, как наказание, не выполняла. Задержанные находились в тюрьме на время судебного разбирательства. После вынесения приговора заключённый мог вернуться в тюрьму только для того, чтобы дождаться казни. Заключённые обязаны были платить за содержание в тюрьме. Если у них не было денег, оплатить их пребывание в узилище могли родственники или друзья. В ином случае, благотворители. Повышенная плата обеспечивала удобства заключённым. Например, во Французском Шатле в XIV веке, заключённый мог оплатить себе кровать. Если кровать приносили родственники, то платить нужно было только за место и еду.
Ещё одно важное отличие в судебном процессе средневековья - это относительная тождественность понятий вины и греха. Причём тождественны они как для судей, так и для подсудимых.
Нередко приговоренный, взойдя на эшафот и понимая, что его ждёт казнь, начинал признаваться в преступлениях, которые не были частью обвинения. Последние слова воспринимались преступниками как исповедь, необходимая для спасения души.
Поэтому во Франции, не позднее чем с четырнадцатого века, приговорённого к месту казни сопровождал судебный клерк. Последнее слово приговоренного, таким образом, становилось ценно для властей, поскольку позволяло вменить оставшимся на свободе преступникам обвинения.
Также стоит отметить, что священник не сопровождал приговоренного к месту казни в высоком средневековье. Исповедь для уголовных преступников во Франции была официально разрешена только в 1397 году. Но и после разрешения, прижилась практика предоставления исповеди совсем не сразу.
Пост подготовил Иван Вититнев.