©
Данное произведение не рекомендуется к прочтению лицам младше 18 лет.
Часть 3. Разговор на зимней дороге.
Сергей бодро шёл своей летящей походкой по заснеженной улице с вязанкой досок за спиной. В это же самое время мимо него по ходу его движения проезжал извозчик на санях, с запряжённой исхудавшей лошадью, которая еле ковыляла по снежным ухабам нечищеной дороги.
Извозчик сидел на корточках увальнем, скорчившись в три погибели на соломе в санях, укутанный в овчинный тулуп, подвязанный кушаком. На голове была надета шапка-ушанка, на руках – вязаные рукавицы. Ему было на вид не больше сорока лет, краснощёкий такой мужичок с бородой, как лопата.
– Тпрр-у! Стоять! – взял за вожжи извозчик, лошадь фыркнула и встала, как вкопанная, возле Сергея.
– Откуда дровишки? – шутя спросил он.
Сергей ответил извозчику стихотворением из трёх строк:
- Из колодца, вестимо,
Отец, видишь, свистнул,
А я отношу…
– Не тяжковато ли будет нести? – спросил с сочувствием и в то же время с готовностью прийти ему на помощь.
– Беру ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе, – ответил поговоркой, дав понять тому, что рассчитывает только на свои силы и может обойтись без навязываемой ему посторонней помощи.
– А я думал, ты сразбойничал под покровом ночи. Вижу, идёт человек еле-еле, душа в теле, и тащит на спине не пойми что, а в руках у него лом. С виду скажешь, прям, как бандит с большой дороги. С таким инструментом, поди, всё отдашь? – спросил, прощупывая потенциального клиента, не суровый ли у него норов, и можно ли с ним иметь дело дальше.
– А ты прав, извозчик, с таким инструментом всё отдашь, как один мне только что местный фраер сказал, «против лома нет приёмов, если нет другого лома». Да ты не пугайся меня. Я не тот злодей, за кого ты меня принимаешь.
Затем прочёл мужичку стихотворение:
- Не злодей я и не грабил лесом,
Не стрелял несчастных по темницам,
Я всего лишь уличный повеса,
Улыбающийся встречным лицам…
– Стишок прочитал мне такой ладный, значит, ты хороший человек, повеса, – сказал тот с лукавой улыбкой.
– Это тебе лошадь на ухо шепнула? Или сам догадался? – спросил с подвохом Сергей.
Извозчик смекнул, в чём подвох, но виду не подал, а прикинулся деревенским лопушком, ответив ему жалобным голосом:
– Глуховат я стал на левое ухо.
– Что так? Спьяна с телеги упал неудачно? – спросил Сергей притворно-страдальческим голосом.
– Не-а. В детстве медведь на него лапой наступил. А так я сызмальства умён был не по годам, – ответил мужик самокритично и с сарказмом.
– Смотри, какой попался догадливый извозчик, видит всех насквозь, кто хороший, а кто плохой человек. Ты мне напоминаешь знаменитого царского сыщика Ракитина Антона Николаевича, у которого был нюх, как у собаки, а глаз как у орла! Мать твою его за нюх… Ха-ха-ха… От такого сыскаря не скроешь даже иголку в стоге сена…
– Я ихнюю царскую школу ищеек не заканчивал, чтоб у меня нюх был, как у собаки, а глаз, как у орла. А вот с моё поработаешь извозчиком и повидаешь всякого разного брата, появится чуйка без классов и коридоров. Я уже за версту вижу, кого можно везти, а кого нужно сторониться подобру-поздорову, – авторитетно сказал он.
Сразу было видно, что этот извозчик был «ванёк» - бедняк. Так называют выходцев из деревень, которые приезжают в город на заработки, на хилой лошади от сохи. Это тебе не безумные лихачи на ухоженных статных жеребцах, которых ещё называют «развесёлые голубчики» или «голуби со звоном». Так их назвали за то, что эти задорные лихие извозчики выкрикивали слова «Эх, голуби мои пролётные», и летели они на всех парах, обвешанные со всех сторон звонкими колокольчиками.
– Ты мне, извозчик, здесь зубки не заговаривай, не поеду я с тобой, и езжай ты лесом. Мне тут недолго осталось идти, – сказал он в крайнем раздражении от его навязчивости.
– Могу задаром подвезти, – предложил тот услужливо.
– У нас в деревне, на Рязанщине, говорят так: «Даром за амбаром». Знаем мы вашего брата, не раз обжигались вашей щедростью. Вот как сядешь в сани к тебе, сразу будешь ныть, что у тебя жизнь – дерьмо, и что у тебя семеро детей – сироты, сидят по лавкам, холодные, голодные, не одеты, не обуты. А затем попытаешься с меня три шкуры сорвать. А когда я тебе не заплачу, будешь орать на всю ленинградскую округу и звать на помощь милицию, – сказал Сергей недовольным голосом.
– Ошибаешься, товарищ-барин, я не такой, – возразил он обиженным голосом.
– Он - извозчик неплохой, только ссытся и глухой. Я-то, вообще, езжу только на тройках и с бубенцами. Эх, какой русский не любит быстрой езды! Не правда ли!? Где мои залётные вороные кони?!
И тут Сергей как затянул песню:
- Ехали на тройке с бубенцами,
А вдали мелькали огоньки.
Эх, когда бы мне теперь за вами,
Душу бы развеять от тоски…
Дорогой длинною, да ночью лунною,
Да с песней той, что вдаль летит, звеня.
И с той старинною, да с семиструнною,
Что по ночам так мучила меня…
– Эх, какую песню залихватскую спел ты! Да я тебя не хуже тройки с бубенцами домчу куды надо, – воскликнул мужик в восторге.
– Куды да куды, да за кудыкину гору. И вообще, твоя кляча нас двоих не потянет. Посмотри на свою худую кобылу, она еле копыта за собой волочит, так и смотри, скоро отбросит. Чем ты свою кормилицу потчиваешь? Навозом, что ли? Сам, наверное, деньги пропиваешь в кабаке, а лошадь голодает, газету читает? – спросил он его с упрёком.
– А ты кто такой, чтоб судить меня и мою лошадку-кормилицу? – грубо спросил в ответ он.
– Я - конь в пальто говорящий! – ответил Сергей, издевательски ухмыляясь.
Извозчик, нахмурившись, недовольным возмущённым голосом сказал:
– Пальто есть, а вот коня нету. Только вижу большого болтуна, который почём зря время у меня отнимает, – посмотрев на него с укором, махнул рукой, вздохнул печально и плюнул в сторону с досады.
– Ты, наверное, свои зенки уже залил с утра пораньше и не можешь уже отличить, кто есть кто перед тобой. А ты посмотри повнимательнее на меня. Видишь, какой я конь ретивый и игривый, рязанских кровей буду я, – да как заржёт по-лошадиному: Мио-го-го-го! Давай, дядя, свой хомут, сейчас впрягусь да как рванём с тобой по Питерской! И как затянул песню:
- Эх, вдоль по Питерской, по Тверской - Ямской,
Да, ох, ой, по Тверской-Ямской да с колокольчиком,
Эх, едет миленький сам на двоечке…
– А ну тебя к лешему, рязанский шлёпало, время почём зря у меня отнял. Как говорится, баба с воза – кобыле легче. Н-о-о-о, пошла, милая моя старушка, – он дёрнул за вожжи.
Сергей читает стихотворение:
- Выпьем, добрая подружка,
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
Спой мне песню, как синица
Тихо за морем жила;
Спой мне песню, как девица
За водой поутру шла…
Извозчик никак не отреагировал на читаемое им залихватское стихотворение, и тогда тот затянул песню:
- Да, выходит, пели мы задаром,
Понапрасну ночь за ночью жгли.
Если мы покончили со старым,
Так и ночи эти отошли….
Дорогой длинною, да ночью лунною,
Да с песней той, что вдаль летит, звеня.
И с той старинною, да с семиструнною,
Что по ночам так мучила меня.
Лошадь, еле-еле тянувшая сани, медленно отдалялась от идущего Сергея.
– Скатертью дорожка, «Ванек-макарёк», – крикнул он вдогонку извозчику, и, заложив три пальца, так оглушительно звонко свистнул ему вслед, что лошадь, едва ковылявшая, от испуга сорвалась с места, как ошпаренная. Да так рванула с места, чуть извозчик не свалился с саней. След простыл, и поминай, как звали, только их и видели.
Сергей шёл по улице и горланил песню:
- Ямщик, не гони лошадей!
Мне некуда больше спешить.
Ямщик, не гони лошадей!
Мне некуда больше спешить,
Мне некого больше любить…
Продолжение следует.