Мы знаем его как одного из лучших актеров золотого десятилетия советского кино – как карьериста Сатанеева из "Чародеев", полковника Покровского из "О бедном гусаре" и полковника Виноградова из "Анкор, еще анкор", предводителя бомжей из "Небес обетованных" и председателя правления гаражного кооператива. Сотни ролей в кино и театре уместились под одной незабываемой фамилией, которую Григорий Горин назвал диагнозом. Гафт.
Мы знаем его как одного из лучших актеров золотого десятилетия советского кино – как карьериста Сатанеева из "Чародеев", полковника Покровского из "О бедном гусаре" и полковника Виноградова из "Анкор, еще анкор", предводителя бомжей из "Небес обетованных" и председателя правления гаражного кооператива. Сотни ролей в кино и театре уместились под одной незабываемой фамилией, которую Григорий Горин назвал диагнозом. Гафт.
Он ушел из жизни пять лет назад, прожив 85 и из них более 70 лет – в театре: сначала в школьном, а потом и в "Современнике", которому если и изменял, то только с кино.
Потрясающий кинозлодей. Любимый всей Россией!
Но у актера оказался еще и писательский талант. Гафт – мастер эпиграммы и коротких стихотворений. В четырех-шести строках он мог пройти по грани между искрометностью и обидой коллег. Но не обижал никогда.
Очень метко про Гафта сказал Роллан Быков: "Валентин Гафт живет во мне как роскошное панно: в центре – сам Его Великолепие Гафт – гениальный актер и поэт, в гениальном черном фраке с потрясающей бабочкой и ослепительной хризантемой в петлице; слева – Гафт-самоед, больной и нервный, в окружении благородного Игоря Кваши и других самых близких, но все равно далеких друзей; справа – Гафт-культурист с рельефными бицепсами и большими глазами в окружении взвинченных женщин и проходящих жен; сверху – Гафт – Саваоф, мирный, светящийся нежной добротой, прощением и грустной мудростью; а внизу – Гафт в адовом огне собственных глаз, полный почти настоящего гнева и желчи. Тут он – конечное слияние Фауста с Мефистофелем, тут гений и злодейство совместились. Хотя гений – подлинный, а злодейство – придуманное, чтобы не было так больно жить".
Михалковым:
Россия! Чуешь этот странный зуд!
Три Михалкова по тебе ползут!
Юрию Никулину:
Он как подарок с огорода,
Самый любимый у народа.
Пусть неказист слегка на вид,
Красавцы рядом с ним – уроды.
Вот вам и матушка природа –
Она и клоунов родит.
Андрею Мягкову:
Не будь "иронии" в судьбе,
Мы б и не узнали о тебе.
Молодежи "Современника":
Нет ничего дешевле и дороже,
Чем эта группа нашей молодежи.
Державин Ширвиндта заметил,
Благословил, но в гроб не лег,
Им равных не было в дуэте,
Их превзойти никто не мог.
Ушел Державин в "Кабачок",
Но Ширвиндт пережил разлуку.
Ему Миронов протянул
Свою "Брильянтовую руку".
Любимцы публики, кумиры,
Без выходных играют дней.
Три мастера одной сатиры.
Одной и той же – так точней.
Все это правда, а не враки,
И вовсе не шизофрения:
В Крыму гуляли две собаки,
Поменьше – шпиц, побольше – Ия.
И к тебе пришла фортуна,
Фарада, и ты поешь,
Но тебя в "моменто уно"
Не задушишь, не убьешь.
Всем известно, жизнь – театр.
Этот раб, тот император,
Кто мудрец, кто идиот,
Тот молчун, а тот оратор.
Честный или провокатор.
Людям роли Бог дает.
Для него мы все игрушки,
Расставляет нас с небес
Александр Сергеич Пушкин,
А напротив Жорж Дантес!
Эльдару Рязанову:
Переосмысливая заново
Картины Элика Рязанова,
Скажу: талант его растет,
Как и живот, им нет предела,
Но вырывается вперед
Его талантливое тело!
Крот
Есть у крота секрет,
Известный лишь ему,
Он вечно ищет свет,
Предпочитая тьму.
Актер
Не стыдно ль жизнь, судьбу чужую,
Нам представлять в своем лице!
Я – мертв, но видно, что дышу я,
Убит и кланяюсь в конце.