– Ты здесь на птичьих правах, – сказала невестка, войдя в мою комнату и даже не постучав.
Людмила Николаевна отложила вышивку и медленно сняла очки. Сидела она у окна, как обычно по вечерам. Летний свет ещё не уходил с улицы, деревья колыхались за окном, и в комнате пахло мятным чаем. Женщина не ответила сразу, просто посмотрела на Катю, сноху, с таким спокойствием, что та даже немного опешила.
– Ты слышала, что я сказала? – повторила Катя, постучав каблуком по полу. – Эта квартира вообще-то Димкина. Он её по наследству получил от бабушки. А ты просто тут живёшь. Временно.
– Временно… – повторила Людмила Николаевна, как бы пробуя слово на вкус. – А ты навсегда?
Катя вспыхнула. В руках у неё был мешок с детскими вещами, она собиралась разобрать их в комнате, которую они теперь с Димой называли «детской», хотя туда никто Людмилу Николаевну не пускал. Женщина снова надела очки и опустила взгляд на пяльцы.
– Я не пришла спорить, – сказала Катя тише, но голос всё ещё был натянутым. – Просто… ты должна понимать. Я теперь хозяйка в этом доме.
– Конечно, – кивнула Людмила Николаевна. – Только дом этот ещё моим пахнет. Бабушкиным, маминым, моим… Ты только вчера сюда вошла, а стены здесь слышали много. Ты себя хозяйкой называешь, а дверь с ноги открываешь и с порога клюёшь.
– Я не обязана перед тобой выслуживаться. Мне тоже здесь жить.
– Так и живи, – спокойно ответила Людмила Николаевна. – Только не выгоняй того, кто раньше был.
Катя молча вышла, и за ней хлопнула дверь.
Они жили втроём: Людмила Николаевна, сын Дима и его молодая жена Катя. Свадьбу сыграли без пышности, в тесном кругу. Катя с порога показалась женщине колкой. Всё время сравнивала: у кого платье лучше, у кого работа престижнее, у кого муж внимательнее. А у Людмилы Николаевны была пенсия, старые книги, и терпение. Много терпения.
После свадьбы Катя настояла, чтобы мать Димы переехала в маленькую комнату, ту самую, где раньше хранились вещи бабушки – старый платяной шкаф, журналы, катушки с нитками. Там же стояла тахта, на которой теперь спала сама Людмила Николаевна. Шторы ей позволили оставить. Только шторы. Всё остальное – переставили, выкинули, заменили.
– Мама, – говорил Дима, почесывая затылок, – ну, это нормально. Молодые – они по-своему хотят.
– Пусть хотят, – кивала она. – Только уважение бы тоже по-своему проявляли.
Катя чаще всего молчала при разговорах сына с матерью, но глаза у неё были внимательные. Она слушала, запоминала, делала выводы. И каждый такой вывод для Людмилы Николаевны ощущался как тонкая царапина по коже.
Утро начиналось одинаково: женщина вставала рано, старалась не шуметь, варила кашу, иногда пекла сырники. Дима их любил. Но всё чаще Катя уводила мужа в кафе, и Людмила Николаевна оставалась с тарелками на столе, в которых даже ложки не лежали.
Однажды она застала Катю у зеркала в коридоре. Та красила губы, одетая с иголочки, туфли лаковые, серьги в ушах.
– Ты сегодня куда?
– А вам зачем? – даже не обернувшись, спросила сноха.
– Просто спросила.
– А я просто не ответила.
– Поняла, – сказала Людмила Николаевна и прошла мимо.
С тех пор старалась вопросы не задавать.
Вечерами Катя включала телевизор на полную громкость, вела длинные разговоры по телефону с подружками, хохотала. Однажды Людмила Николаевна подошла к сыну:
– Дима, ты мог бы попросить Катю потише? Голова разболелась от её смеха.
– Мам, ну ты не преувеличивай… Она молодая, ей надо отдыхать.
– А мне надо? Или мне только сидеть и молчать?
– Ну… – Дима развёл руками, – ты же у нас мудрая. Потерпи.
Мудрая… Потерпи… Людмила Николаевна вспомнила, как держала на руках сына, как шила ему школьную форму, как ночами ждала с дискотеки. А теперь он уводил глаза, говорил тихо и коротко. Ему было неудобно. За мать.
Однажды она заварила свой любимый травяной сбор, принесла чашку в комнату и уселась к окну. Через несколько минут дверь приоткрылась. Вошла Катя, в руках – стопка бумаги.
– Можете расписаться? – она протянула лист.
– Что это?
– Согласие на прописку. Ну, чтобы я тут официально жила. Всё равно ведь живу.
Людмила Николаевна взяла бумагу. Прочитала.
– А ты не хочешь, чтобы я тоже что-то подписала? Может, отказ от доли? Или дарственную?
– Ой, не надо начинать, – фыркнула Катя. – Я всего лишь хочу прописаться. По-человечески.
– По-человечески – это сначала сказать: «Здравствуй», потом спросить: «Можно?», и только потом – «Пожалуйста».
Катя смотрела на неё несколько секунд. Потом выдохнула:
– Ну, хорошо. Можно вас попросить подписать согласие?
– Вот уже теплее, – сказала женщина и взяла ручку. – Подпишу. Ты же теперь семья. Хоть и на птичьих правах…
Катя прикусила губу и вышла, не взяв лист.
Людмила Николаевна сидела у окна и думала. Не про обиды, нет. Про сына. Про то, как быстро он стал чужим. Её ведь и не просили оставаться в этой квартире. Она сама предложила. Сказала: «Не буду мешать. В уголке поживу. Вам же легче». А легче не стало. Ни им, ни ей.
В один из вечеров Катя пришла с магазина, бросила пакеты на кухонный стол и громко позвала:
– Мама Люда! Где вы?
Она не часто так называла. Скорее даже – никогда. Людмила Николаевна вышла из комнаты и увидела Катю, которая держала в руках куртку сына.
– Посмотрите, он опять зацепил рукав. Ну как можно быть таким неуклюжим?
– Сам зашьёт.
– Он не умеет. Вы ж у нас рукодельница, ну и зашейте. Вам-то это пять минут.
– А тебе?
– А мне? Я работаю, устаю. Целый день на ногах.
– А я целый день на этой кухне, полы мою, стираю, глажу… Ты думаешь, я не устаю?
Катя замолчала. Потом резко швырнула куртку на стул и прошипела:
– Ладно, не надо. Пусть в рваной ходит. Ему ж не привыкать.
С той ссоры они не разговаривали неделю. Дима не замечал. Или делал вид. Людмила Николаевна продолжала всё делать по дому, как обычно. Только с утра, закрывая за собой дверь, оставляла на столе записку: «Каша на плите. Хлеб в хлебнице. Посуду, если можно, не бей».
Однажды Катя вернулась с работы рано. Глаза у неё были опухшие, нос красный. Она прошла мимо комнаты свекрови и остановилась.
– Вы не спросите, что случилось?
– А ты расскажешь?
Катя села на стул в коридоре, прямо под старым зеркалом. Вздохнула, потёрла лицо руками.
– Я… я, кажется, беременна.
Людмила Николаевна вышла из комнаты, тихо села рядом.
– «Кажется»?
– Ну, ещё не точно. Но… признаки.
Они молчали несколько минут. Женщина взяла девушку за руку.
– Если будет мальчик, я свяжу ему плед. А если девочка – платьице.
Катя посмотрела на неё, губы задрожали, и она вдруг прижалась лбом к плечу свекрови.
– Простите меня…
Людмила Николаевна погладила её по спине.
– Всё в порядке. Живи. Не на птичьих. А по-людски. Дом ведь большой.
И в ту минуту коридор, пахнущий каплями для носа и варёным луком, стал чуть теплее.