Перенесемся туда, где воздух разрежен и чист, где свет кристально прозрачен, где тишину нарушает только звон колокольчиков отары и завывание ветра в скалах. Здесь, на краю мира, творил один из самых загадочных и одержимых художников Джованни Сегантини. Его история — драма в трех актах: борьбы, славы и трагедии, разворачивающаяся на фоне величественных и безжалостных Альп.
Инстинктивная потребность души
Детство Джованни было трагичным. Рожденный в Италии в городе Арко, на озере Гарда, в 1858 году, он к семи годам остался круглой сиротой. Мир встретил его не объятиями, а холодными стенами миланского приюта. Побег, беспризорность, жизнь пастухом в суровой Ломбардии. Казалось бы, такая судьба должна была сломать его, превратить в озлобленного маргинала. Но случилось обратное.
Он нашел спасение в единственном, что у него было — в наблюдении и рисовании. Это был не осознанный выбор профессии, а инстинктивная потребность души, искавшей утешения. Говорят, его первыми «красками» были уголь и сок растений, а «холстами» — камни и стены сараев. Эта тяга и привлекла внимание первого человека, который увидел в Джованни художника. Им стал его сводный брат, Наполеоне. Заметив склонность юноши, он устроил его в мастерскую декоратора и реставратора Луиджи Тревизани в Милан. Здесь, в возрасте 18 лет, Сегантини впервые прикоснулся к настоящим кистям и краскам: растирать пигменты, готовить грунтовки, копировать узоры. Для голодного до знаний сироты это был рай. Он жадно впитывал азы, работая по 12 часов в сутки.
Союз-противостояние и пламя славы
В 1875 году он ненадолго поступает в Академию Брера, но бросает её, едва начав. Академические догмы и сухая теория оказались тесны для его таланта. Он был диким, самородным художником, и системное образование могло убить в нём самое главное — ту грубую энергию, которая и привлекла к нему внимание человека, изменившего его жизнь. Этим человеком стал Витторе Грубичи де Драгон — дилер и архитектор карьер.
Что же разглядел в Сегантини утончённый миланец Грубичи? Яростную, неотёсанную мощь, которой так не хватало гладким академическим полотнам. В работах Сегантини дышала реальная жизнь. Грубичи, как дальновидный стратег, понял: на стыке эпох публика жаждет именно такой правды. В сироте-самоучке он увидел голос поколения.
Но их отношения с первого дня были обречены на конфликт. Грубичи — расчётливый делец, видевший в Сегантини бриллиант, который нуждается в огранке и должен приносить доход. Он был его покровителем, но и надсмотрщиком, диктовавшим темы, технику и сроки. Сегантини бунтовал, но был вынужден подчиняться. Из этого союза-противостояния и разгорелось пламя славы Джованни Сегантини.
Именно Грубичи, желая сделать творение своего подопечного более «современным», подтолкнул его к дивизионизму, когда чистые краски наносятся отдельными мазками. И что же? Сегантини, этот «неуч», не просто перенял технику — он переосмыслил её и сделал своей.
В отличие от французских пуантилистов с их крошечными, почти научными точками, мазок Сегантини был яростным, энергичным, похожим на стрелу или язычок пламени. Его дивизионизм — это не холодный расчет, а попытка поймать самую суть альпийского света, его вибрацию, его божественную энергию.
Бегство к истокам
И вот он — успех. Золотые медали в Мюнхене, Турине, Вене. Отдельный зал на брюссельском Салоне XX — честь, которой удостаивались лишь единицы. Казалось бы, Милан и Париж должны были стать его новой целью. Но Сегантини совершает немыслимое: он бежит. Сначала в Савоньин, а затем еще выше — в суровую, мистическую долину Энгадин, в деревушку Малоя.
Почему? Это было неудержимое бегство к первозданной природе, к тому состоянию чистоты и единения, которое он интуитивно помнил с детства. В своем альпийском затворничестве он искал ответы на вечные вопросы. Его творчество эволюционировало от реализма к мощному символизму. Взгляните на его «Злые матери» — аллегорию греха и воздаяния.
Его одержимость работой на высоте была пугающей. Он построил себе студию на высоте 1800 метров и писал там сутками, зимой, в лютый холод. Современные ученые говорят, что недостаток кислорода мог провоцировать гипоксию, вызывающую мистические видения и измененное состояние сознания. Был ли его уникальный, почти неземной свет на поздних полотнах результатом только лишь технического новаторства? Или следствием этого особого опыта пребывания на грани возможного? Он не только писал горы. Он вступал с ними в диалог.
Смерть как последний шедевр
Осенью 1899 года Сегантини всецело отдался работе над грандиозным замыслом — «Альпийским триптихом» («Природа», «Жизнь», «Смерть»), который должен был стать главным событием на предстоящей Всемирной выставке в Париже.
Одержимый желанием успеть к сроку, он, невзирая на стремительно ухудшающееся здоровье, поднялся на высоту 2750 метров к одинокой горной хижине Шафберг. Там, в ледяной тишине, на краю неба и земли, он пытался ухватить ускользающее вдохновение и завершить центральную панель — «Жизнь». Это был акт почти священного безумия: творить симфонию о жизни в царстве безмолвной смерти, выписывать кистью трепет бытия, когда собственное тело уже отказывалось ему подчиняться.
Что произошло там, на вершине? Официальная версия — перитонит, вызванный язвой. Но обстоятельства окутаны тайной. Это был несчастный случай? Или его измученное тело не выдержало очередного экстремального творческого порыва? Он умер один на пороге завершения своего главного труда. Художник, который всю жизнь искал синтеза жизни и смерти, природы и духа, растворился в предмете своего поклонения.
----------------------------------------------------------------------------------------------
Спасибо, что дочитали до конца. Лайк и подписка — лучшая поддержка от вас!