Александр МАЛИНИН:«Хочу стать народным артистом».
- Эта беседа откладывалась почти три года. Саша ссылался то на преждевременность разговора и даже на отсутствие повода для него, то на неустроенность быта, то на загруженность делами, которые на фоне нынешних кажутся сейчас просто мелочными. Да и самого Сашу застать в Москве было нелегко — обычно на гастролях, а в столице он снимал квартиру без телефона на окраине города. Теперь многое изменилось в жизни. И мы сидим в его уютной (хотя и тесноватой) квартире у Курского вокзала, пьем кофе и ведем неторопливый разговор, а верный пес по кличке Князь, склонив голову на ноги Малинина, становится невольным свидетелем интервью, повод для которого немаловажный. Завтра в спорткомплексе «Олимпийский» начинаются его первые сольные концерты в сопровождении оркестра Александра Михайлова. Но уже не как солиста театра Пугачевой, а как руководителя собственной творческой мастерской. ПЕРВЫЙ вопрос, естественно, о его уходе из театра Аллы Борисовны.
— Она умная женщина и очень понятливая. Она сразу поняла, что уход мне необходим: попробовать свои силы, поскитаться по стране одному. Я ей сам сказал, что хочу, как блудный сын, побродить по свету, понабраться ума-разума, поесть то, что еще не съел. То есть сам понесу свой крест. Она говорит: «Ну давай. Я сама такая же. Знаю, что тебе это нужно как воздух. Но если ты захочешь вернуться, мы всегда будем рады тебя принять». Я пою своим голосом. И пою честно. Я работаю так, чтобы никого не обманывать. Стараюсь никому не делать зла — это самое главное. Я со всеми в нормальных отношениях, ни о ком никогда не говорю плохо. У меня есть такая позиция: стараюсь жить по заповедям Христа — самодисциплина, неосуждение, возлюби ближнего своего, умею прощать того, кто меня обидел или даже оскорбил. Я стараюсь по-доброму относиться ко всем людям. Это мне сильно помогает. А свою силу я ощущаю в том, что выхожу на сцену — и там я такой, какой есть.
— А к тебе всегда так по-доброму относились, например, как Пугачева?
— Не всегда. Но я могу сказать, что у меня нет врагов. Во всяком случае, я не считаю никого своим врагом.
— А если вспомнить период, когда ты работал в группе Стаса Намина?
— А ты знаешь, я благодарен Стасу. Он мне очень много дал. Сейчас анализирую и вижу, что он очень помог в жизни. В творчестве. Через него понял многое. И школу у него приобрел. Как проходила моя учеба — уже не имеет никакого значения. Так бывает, когда ребенка очень строго воспитывают в детстве — ремнем, и потом, когда он становится взрослым, вспоминает это и говорит: видимо, не зря меня отец бил, потому что я стал нормальным человеком. Не стал ни подонком, ни бандитом.
— Что конкретно он тебе дал?
— Он меня раскрепостил. Когда я был у него, я этого не чувствовал. Как только остался без него, понял, чего именно он хотел от меня добиться, что он мне внушал, чему именно он меня учил. То, что получил у него, — громаднейшая школа. Сейчас стараюсь отталкиваться от этого. Я работал у Стаса три года — с 1983-го по 1986-й.
— И все-таки распрощался. Значит, многое не нравилось или не удовлетворяло?
— Нет. Просто я попал в тяжелую автомобильную аварию. И у меня был такой слом — и моральный, и физический. Переломаны были руки, ноги... Не мог петь полгода вообще. Это была жуткая депрессия. Я все это очень тяжело переживал и не знал, что мне делать дальше и как я буду жить. Но в конце концов пересилил себя и в один прекрасный момент понял, как я должен работать. Осознал, что должен делать, почувствовал в себе определенный потенциал, который должен был наконец выплеснуть на людей.
— И опять вернулся к музыке...
Пришел в ансамбль «Метроном» к Михаилу Якону и сделал свою программу. Ведь я и до Стаса там работал. Мне нравился стиль группы — это был бэнд с отличной духовой секцией. Меня всегда привлекал именно такой рок — американский, настоящий, типа «Чикаго» или Джо Коккера. Это мой любимый певец. Нравилось звучание большого оркестра, направление. Они фьюжн играли, немного замысловатый, с заворотами. Со мной они сделали более коммерческую программу. Но это был настоящий рок.
— Каким был прием по стране?
— Очень хороший. Конечно, мы приезжали в полупустые залы — кто знает «Метроном», кто знает Малинина? Потом шел слух по городу. И к концу гастролей — обычно полные залы.
— А почему ты все-таки решил поехать на Юрмалу — конкурс не самый удачный в плане репертуара и мастерства исполнителей?
— Мне просто необходим был конкурс. Любой. Надо было «засветиться». Я ощущал в себе силы, но был совершенно неизвестен. На сегодняшний день телевидение — единственное средство, с чьей помощью можно стать популярным. Саша Малинин и до Юрмалы был известен определенному кругу почитателей. А Юрмала открыла меня для многолюдной аудитории.
— На сегодняшний день очень много певцов и певиц, которые поют в попсе примерно одно и то же.
— Каждая песня в моем репертуаре выстрадана. Я подписываюсь под ней. Она прошла через меня. Через мое сердце, через мою душу, через мою голову. Все, что пою. — это моя позиция, жизненная и творческая. У меня все композиции очень серьезные. Также серьезно отношусь к стихам. И считаю, что без хороших стихов, без нормальной поэзии, национальной, русской, ничего не может быть ни в поп-, ни в рок-музыке.
— Завершился фестиваль, и, как для многих других его участников, твое имя стало быстренько забываться...
— Да, действительно, не было никакой поддержки. Нужна была могучая стена, к которой можно притулиться и начать работать. Я принял предложение Аллы Борисовны и пошел к ней в театр. Но там я был сам по себе. Ездил по стране со своей программой, со своим новым коллективом «Профессор». Так мы «отпахали» целый год...
— В Москве ни разу не работали?
— Нет. У меня не было настоящей мощной программы, не было своего лица. Я еще не нашел себя, не был уверен в том, что готов к броску на Олимп. Сейчас считаю, что нахожусь на правильном пути. Определил, наконец, творческую позицию. Выработал самостоятельный стиль. Именно мой. Стилистику программы, наверное, можно определить как симфо-рок. Езжу с оркестром Михайлова на все гастроли.
— Когда появилось первое желание расстаться с театром?
— Если честно, меня просто сбили с панталыку. Мы 50 процентов сбора отчисляли театру. А все говорили, что это очень много, есть организации, где платят по 10 процентов. Нашел другую «крышу», где обещали златые горы. Но от них почти не работал. Понял, что это все обман артистов. Надо заниматься своим собственным делом. И решил организовать студию — творческую мастерскую. Уже занимаюсь в ней с несколькими ребятами вокалом. Это мои последователи. Они хотят петь так же, как я. Это будет не коммерческая организация, а именно школа.
— Предстоящие концерты — это первое большое выступление в Москве. Это риск, это ответственный экзамен. Но готовиться к ним ты стал не при помощи каких-то мощных концертных организаций, не при помощи театра, а вместе с пока еще не таким известным менеджером, как Сергей Лисовский.
— Сейчас невозможно жить и существовать без нормального, серьезного менеджера. Я к этому тоже пришел! У меня были директора, администраторы, которые занимались организацией гастролей. Но это не менеджеры. Мне нужен был молодой, серьезный, думающий и талантливый человек. Я могу сказать, что он действительно талантлив в своем деле. И глазное — он рабочий человек. Как я ночами не сплю, у меня болит голова за дело, так и он. Мы работаем друг на друга. Я — на него, он — на меня. У нас тандем такой сложился. Хотел бы, конечно, чтобы это продолжалось подольше.
— То, что увидят москвичи, может еще кто-то реально увидеть? Будет ли фирма «ЛИС. С.» заниматься организацией гастролей для Малинина, как для Сергея Минаева?
— Да. Задумка такая есть. Если программа пройдет нормально в Москве, затем будут Ленинград, Киев, крупные города, где есть большие стадионы.
— А тебя волнует то, что находится за спиной, то есть то, что называется постановкой?
— Естественно. Все должно быть взаимосвязано. Важно все: сколько лампочек, сколько колонок, прожекторов и сколько микрофонов должны подзвучивать скрипку или виолончель и все прочее. Люди, пришедшие на концерт, должны видеть шоу. Возможно, что-то новое и необычное для себя. Надеюсь, что все получится. Сколько вложено в это дело нервов и сил.
— Это эксперимент с таким огромным количеством зрителей. Два часа на сцене ты один. И галерка в принципе тебя даже не видит. Как ты к этому относишься?
- Главное — у меня есть что сказать зрителям. Я специально повесил проекционные экраны, чтобы люди могли видеть меня поближе. Хочу, чтобы все видели, как я пою живьем. Они отвыкли от этого. Я вообще никогда не собираюсь петь под фонограмму, потому что это сжигание мостов. Стоит один раз попробовать, и все... Я еще немножко попою и уйду. Считаю, что надо быть честным до конца. Пока есть голос, буду петь. Причем эти концерты я работаю бесплатно — я вкладываю все деньги в феерический спектакль.
— Ты можешь себе это позволить, потому что работаешь сольно, а когда в концерте по 20 коллективов, это довольно сложно.
— Даже в таких концертах я пою живьем.
— Я знаю. Но таких артистов осталось немного.
— Отиева поет живьем. Костя Никольский. Фонограмма — это конец творчества. Люди уже начали понимать — это халтура. Ты лучше проскрипи что-нибудь своим голосом, будет лучше, чем ты, улыбаясь, красиво сделаешь ручкой туда и сюда, сделаешь ножкой и споешь под «фанерку».
— Ты хочешь ездить за границу? Не за шмотками, конечно, а выступать серьезно?
— Хочу.
— Ты считаешь, у советских артистов есть шанс что-то сделать на Западе?
— Есть.
— Что тебя вдохновляет на это? Чей пример? Вот ведь Борис Гребенщиков не «пошел»?
— Не пошел потому, что он им не показал ничего нового. Он России-то им не показал. Он дал им советский рок, замешанный на американских традициях. А мне хочется показать им русское. Почему я пришел к сегодняшнему своему стилю. Мне хотелось показать настоящий русский романс, городской романс. Я его и пою. Но пою в современной манере. Это должно быть понятно сегодняшнему зрителю. Они через меня возвращаются к этому забытому. У меня есть великолепная поэзия, настоящий русский слог: Гумилев, Есенин. Послушай, как мы говорим, как думаем — наше косноязычие удручает, пора задуматься над этим.
— Есть какие-то серьезные предложения за кордоном?
— Вот должен поехать в Америку на три месяца. Потом Турция. Планы и переговоры есть. Но не хочу продаваться за копейки. А если будет какой-то стоящий контракт — я, естественно, поеду. Пока такого серьезного контракта нет.
— Как влияет новая семейная жизнь на творчество?
— Я женился недавно. В третий и, надеюсь, в последний раз. И сейчас все идет нормально. Наконец-то обрел покой. Когда все хорошо дома, и работаешь нормально.
— Кто твоя жена?
— Во-первых, она красивая женщина. Во-вторых, она врач-гинеколог. В-третьих, ее зовут Эмма, Надеюсь, скоро станет профессором.
— А твои родители?
— Они из Свердловска. Мамочка сейчас ездит со мной в качестве костюмера, я постоянно сыт, постоянно чист, постоянный домашний уход. Это очень важно. Ведь я нигде не бываю. Вся жизнь гостиница и концертная площадка.
— Почему?
— Ну, не знаю. Мне очень неприятно, когда я иду по улице, а вокруг нервные смешки: «Во. Малинин». Нездоровый интерес очень достает. Стараюсь этого избегать. Я даже не могу пойти что-то купить спокойно. Сразу становлюсь объектом всеобщего внимания.
— Отец?
— Он по-прежнему живет в Свердловске. Они в разводе с мамой. У него другая семья. Есть брат, он работает водителем тоже в Свердловске. У него тоже семья ребенок.
— Саша, а твои дети?
— У меня дочь — ей четыре года, ходит в садик. Два сына — ходят в первый и второй классы. Занимаюсь их воспитанием. Я домосед. Люблю книги читать. Смотрю иногда видео, в основном музыкальный материал, люблю кинокомедии
— Свободного времени, конечно, нет.
— Нет. Люблю автомобили. Это моя слабость — быть за рулем.
— Ты уставшая звезда?
— Я чувствую в себе силы. И пока буду дальше работать.
— Хочешь стать народным артистом?
— Да, именно, угадал. Как Кобзон, Ротару. И я им обязательно стану. Но это произойдет после окончания моих концертов в Москве. После 29 апреля все станет ясно.
С гостем беседовал Дмитрий ШАВЫРИН.