В своём основополагающем произведении «Трагедия великодержавной политики» Джон Миршаймер формулирует основные положения теории наступательного реализма. Согласно ей, великие державы неизбежно мотивированы стремлением к власти, оказываясь в ловушке конкурентной борьбы и гонки вооружений. Мировые державы никогда не бывают вполне удовлетворены существующим распределением власти, полагает Миршаймер, следовательно, движимы желанием изменить его в свою пользу.
Нередко они пытаются сделать это насильственно, стремясь достичь полного доминирования или гегемонии. Миршаймер доказывает, что такое состояние недостижимо в системе, где несколько великих держав. Следовательно, международные отношения обречены на вечную конкурентную борьбу. Такова суть трагической и даже тупиковой ситуации, возникновение которой Миршаймер считает неизбежным, если только суверенные государства не согласятся на создание «мирового правительства». Но это, по его мнению, перспектива утопическая.
Таким образом, как утверждают и другие школы реализма, в анархичной и беспорядочной глобальной системе, характеризующейся непредсказуемостью намерений разных государств, страны вынуждены делать приоритетом собственную безопасность посредством накопления власти и силы. Наступательные реалисты делают вывод, что это неизбежно ведёт к столкновениям и конфликтам[1].
Теория Миршаймера, разработанная, чтобы объяснить поведение мировых великих держав, применима и к Ближнему Востоку. Данный подход способен пролить свет на основные причины постоянных столкновений и содействовать пониманию неразрешимой на данный момент дилеммы безопасности в регионе[2].
Региональное преломление теории
На самом деле «трагедия» наступательного реализма выражена для ближневосточных держав ещё острее. У проблемы безопасности как минимум три уровня – внутренний, региональный и международный.
Во-первых, географическое положение Ближнего Востока делает его ареной постоянной конкуренции и борьбы за влияние между крупнейшими мировыми игроками[3]. В разные периоды это проявлялось через колониальные амбиции, опосредованные конфликты холодной войны и современное экономическое и геополитическое соперничество. Последствия соперничества великих держав зачастую сопряжены с насилием, так как внешние силы используют Ближний Восток для проецирования силы и разрешения конфликтов между собой, не рискуя прямыми боестолкновениями на своей территории.
<>
Так регион становится ареной, где интересы безопасности региональных держав часто подчиняются более широкомасштабной борьбе за власть между внешними силами.
<>
Во-вторых, для продвижения собственных стратегических интересов региональные и международные игроки часто эксплуатируют внутренние проблемы государств Ближнего Востока – оспаривание власти и легитимности существующих правительств. Такие события, как «арабская весна», привели, например, к смене режимов в Тунисе и Египте, а также в Ливии через военную интервенцию НАТО. Региональное вмешательство наглядно продемонстрировано в Сирии, которая стала местом опосредованных войн с участием самых разных сил, в том числе и Турции, содействовавшей свержению режима Башара Асада[4]. Борьба за власть в Йемене привела к серьёзным последствиям не только на Ближнем Востоке, но и в мире. Обострившийся конфликт быстро переродился в прокси-войны, что вынудило США вовлечься и сделать мишенью йеменских хуситов, поддерживаемых Ираном[5].
<>
Внутренняя хрупкость ближневосточных режимов делает их уязвимыми для внешних держав, которые, пользуясь этим, усугубляют региональную дилемму безопасности.
<>
В-третьих, современный геополитический ландшафт Ближнего Востока определяется напряжённой схваткой за гегемонию между ключевыми региональными державами – Израилем, Турцией, Ираном и Саудовской Аравией[6]. Каждая имеет соответствующие амбиции. Гегемония может пониматься не только как значительное военное превосходство, но и как оказание существенного политического и экономического влияния на соседние государства, а также формирование регионального порядка в своих интересах. Непрекращающаяся гонка вооружений направлена не только на решение проблемы внешних угроз безопасности, как государства их воспринимают, но и на согласованные усилия по противодействию и сдерживанию внутренних вызовов власти. Перечисленные государства активно развивают региональные и международные альянсы как средство укрепления влияния и стратегического позиционирования в условиях регионального порядка. Эта динамика согласуется с принципом «догнать и перегнать» ради получения стратегического преимущества в рамках ограничений системы[7].
Возникающие шаблоны отношений могут показаться прямолинейными, но они сложнее, чем некоторые думают. Турция находится в альянсе с НАТО, Иран – в определённом типе союзнических отношений с Россией, а Израиль – в союзе с Соединёнными Штатами. Саудовская Аравия стремится к некоторой степени стратегического баланса между США и Россией, но в итоге опирается на гарантии безопасности в виде американского ядерного зонтика. Острое соперничество, движимое логикой наступательного реализма, создаёт на Ближнем Востоке постоянное напряжение и служит спусковым крючком для потенциальных конфликтов. Структурные факторы, такие как погоня за относительной властью, занимают центральное место, но интенсивность и проявления конкуренции усугубляются глубоко укоренившимися идеологическими разногласиями, религиозной идентичностью и историческими обидами, сквозь призму которых игроки воспринимают угрозы и намерения соперников.
Трагедия региональных держав на Ближнем Востоке проистекает из их восприимчивости к влиянию трёх взаимосвязанных сфер: внутренней, региональной и международной. Поскольку интересы участников всё больше расходятся и противоречат друг другу, растёт жёсткость столкновений в плане их смертоносности, уровня насилия и запутанности. Примеры данного динамичного процесса можно наблюдать в сирийском конфликте (2011–2024), гражданской войне в Ливане (1975–1990), войне в Персидском заливе (1990–1991), Ирано-иракской войне (1980–1988), гражданской войне в Йемене (2014 – настоящее время), израильско-палестинском противостоянии (продолжается) и «Двенадцатидневной войне» Израиля против Ирана в июне 2025 года.
Израиль и гегемония
Когда внутренние распри преувеличиваются и эксплуатируются региональными или международными державами, либо внутренние фракции ищут внешнюю поддержку для установления контроля над собственными странами, это выливается в затяжные конфликты.
Израиль – наглядный пример игрока, действующего в подобной сложной обстановке. Будучи самой мощной военной силой в регионе, Израиль тоже сталкивается с серьёзными внутренними вызовами. С момента основания в 1948 г. страна не может добиться разрешения палестинской дилеммы и достижения всеобъемлющего мира с арабским и мусульманским миром в целом. Израиль позиционирует себя как единственную демократию на Ближнем Востоке, окружённую «опасными диктатурами», которые хотят его уничтожить. И не потому, что видят в нём западный колониальный инструмент порабощения, а за то, что он еврейский и демократический. С другой стороны, ряд международных организаций обвиняют Израиль в создании системы апартеида.
Феномен Израиля способствовал возникновению негосударственных образований, в том числе вооружённых, идентифицирующих себя как «движения сопротивления» (Израиль называет их террористическими). Эти группировки используют в своих интересах такие государства, как Иран, Катар или бывший сирийский режим. Целью может быть не только нанесение ущерба интересам Израиля (вплоть до, возможно, его уничтожения), но и проецирование собственного влияния вообще[8]. Таким образом, природу ирано-израильского соперничества лучше всего понимать как борьбу за региональное господство, доминирование, от которой не выигрывает ни одна из сторон.
<>
Структурная конкуренция усугубляется глубинными идеологическими и религиозными разногласиями, которые способствуют росту недоверия и чувства взаимной экзистенциальной угрозы.
<>
С точки зрения наступательного реализма действия Израиля после 7 октября 2023 г. можно интерпретировать как переориентацию на стратегическую цель, которая выходит за рамки просто обеспечения региональной безопасности и заявляет о стремлении к безраздельному господству в регионе. Израиль пытается достичь этого, прежде всего, за счёт решительного устранения палестинской проблемы – главной помехи на пути к доминированию. Как следствие, израильский кабинет одобрил план оккупации сектора Газа и установления там «устойчивого присутствия»[9]. Израиль, по-видимому, рассматривает его как возможность существенно уменьшить или даже устранить внутриполитическое напряжение, создаваемое палестинскими военизированными группировками (ХАМАС и «Исламский джихад»[10]), одновременно ослабляя таких противников, как Иран и Турция, нанесением ударов по их сателлитам и сферам влияния.
Учитывая значительное превосходство Израиля в обычных вооружениях, обладание засекреченным ядерным потенциалом и его статус государства, пользующегося стратегической поддержкой сверхдержавы, страна, вероятно, не станет терпеть существующее соотношение сил, которое могло бы бросить ей вызов в сфере безопасности или ограничить её амбиции. Это подразумевает устранение всего, что воспринимается им как угроза безопасности и власти, включая возможную нейтрализацию ядерных и баллистических ракетных возможностей Ирана, что следует из заявления израильского министра обороны Исраэля Каца в адрес Тегерана в мае 2025 г.: «С системой прокси покончено, ось зла обрушилась. Вы несёте прямую ответственность. То, что мы сделали с “Хезболлой” в Бейруте, ХАМАСом в Газе, Асадом в Дамаске и хуситами в Йемене, – сделаем и с вами в Тегеране. Мы никому не позволим навредить Израилю – и любой, кто нам вредит, будет сурово наказан»[11]. 13 июня 2025 г. Израиль начал военную кампанию против Ирана.
Израиль воспользовался враждебностью многих региональных игроков к Ирану, а также хрупкостью системы международных отношений и царящей в ней анархией – в частности, приходом в Белый дом администрации Дональда Трампа. Последняя стремилась избежать прямого военного столкновения с Ираном и предпочитала переговоры[12]. Однако дипломатические усилия были сорваны войной Нетаньяху против Ирана.
Израильтяне начали войну, посчитав, что иранская экономика ослаблена санкциями, преследовавшими две основные цели: а) истощить источники финансирования региональных союзников – сателлитов Ирана; б) вызвать внутреннее недовольство, настроив общественное мнение против правительства с учётом ухудшающихся условий жизни и широкомасштабного недовольства. Это повышало риск проникновения в Иран и вербовки агентов внутри страны[13]. Отсюда успешность целенаправленных операций против высокопоставленных военнослужащих, членов Корпуса стражей исламской революции и иранских учёных, участвовавших в ядерной программе.
Другими словами, для ведения двенадцатидневных боевых действий с региональной силой масштаба Ирана Израилю понадобились три ключевых фактора: нестабильная внутриполитическая обстановка в этой стране, благоприятная региональная динамика и хаос в системе международных отношений. Однако дилемма Израиля в сфере безопасности не разрешилась за счёт устной договорённости о прекращении огня, навязанной Трампом обеим сторонам.
<>
Иран продемонстрировал стойкость, несмотря на понесённые им потери, несоразмерные израильским.
<>
Конфликт был в первую очередь нацелен на проверку военных возможностей и потенциала Ирана, вероятно, знаменуя собой начальную фазу более широкого противостояния двух стран. Обстоятельства, складывающиеся на Ближнем Востоке и в мире, могут привести к более интенсивной эскалации. Однако последняя не обязательно будет похожа на предыдущий раунд, т.е. на прямую военную конфронтацию. Не исключена попытка внутриполитической дестабилизации Ирана.
Обретение стратегической глубины
Идеология, культура и тип режима неизбежно влияют на поведение любого государства и его взаимодействие с окружающей средой. Так, Израиль вряд ли позволит нынешнему сирийскому правительству, возглавляемому Ахмедом аш-Шараа (лидером Хайят Тахрир аш-Шам[14]), укрепить власть, даже если это потребует фактического расчленения Сирии.
Во-первых, Израиль считает правительство Ахмеда аш-Шараа экстремистским образованием, связанным с террористическими группировками, враждебными Израилю. Во-вторых, что, возможно, даже важнее в контексте борьбы за гегемонию, Дамаск поддерживается Турцией – значительной региональной державой, вовлечённой в прямую конкуренцию с Израилем.
<>
По сути, Израиль стремится предотвратить возрождение антиизраильской иранской оси с участием другого регионального соперника – Турции.
<>
Этот стратегический расчёт объясняет продолжающиеся военные действия Израиля в Сирии, хотя сирийское временное правительство (в том числе и от имени Ахмеда аш-Шараа) уверяет, что Дамаск не угрожает соседям, особенно Израилю, и даже ведёт косвенные переговоры для «снижения» напряжённости[15]. Израиль наносит удары в глубь сирийской территории, оккупирует некоторые районы и предоставляет поддержку или защиту меньшинствам, которым угрожают экстремисты. Основная цель не в свержении правительства аш-Шараа, а скорее в подрыве турецких прокси, сдерживании экспансионистских амбиций Анкары и ослаблении её гегемонистского влияния на начальной стадии. Подобная динамика согласуется с принципами дилеммы безопасности в хаотичной системе международных отношений, где страны, опасающиеся за свою безопасность, предпринимают действия, воспринимаемые другими государствами как угрозу, и это приводит к раскручиванию спирали недоверия и конкуренции.
Некоторые группы внутри Сирии – в частности, часть друзов и алавитов – ищут защиту от экстремистских движений или центрального правительства. Это предоставляет Израилю потенциальное стратегическое преимущество. В рамках теории наступательного реализма естественно желание увеличить стратегическую глубину, укрепить поддержку среди населения прилежащих территорий, особенно в районах с уязвимыми меньшинствами, ищущими защиту, можно рассматривать как значимый фактор. Израиль намерен позиционировать себя как защитника этнических меньшинств в Сирии, потенциально создавая буферную зону или расширяя влияние, не забывая, что природа нынешнего сирийского режима, его прошлое и раздробленность групп ополченцев побуждает алавитов и друзов искать зонтик безопасности[16].
Жёсткий сценарий реализовался в серии целенаправленных массовых убийств: нападений на алавитов вдоль всего сирийского побережья[17]. В ответ на эти репрессии Израиль вмешался как защитник друзов, в то время как силы, связанные с правительством Ахмеда аш-Шараа, а именно подразделения общей безопасности, отступили из этого региона. До этого они пришли туда, чтобы друзов усмирить. Израиль также нацелился на стратегические военные объекты, включая здание Генерального штаба, Министерство обороны и окрестности президентского дворца[18].
Эти события могут подтолкнуть стороны к началу дискуссии о создании демилитаризованной зоны на юге Сирии. Министр обороны Израиля Исраэль Кац объявил, что «южная Сирия станет демилитаризованной зоной»[19].
Этапы пути
На примере Израиля, стремящегося обеспечить свою безопасность, как он её понимает, и добиться положения гегемона на Ближнем Востоке, можно увидеть основные постулаты теории наступательного реализма в действии – бескомпромиссное стремление к относительной власти, эксплуатация имеющихся возможностей и глубоко укоренившееся недоверие к другим участникам геополитических игр и их намерениям.
С момента создания в 1947 г. Израиль прошёл несколько этапов становления в качестве расширяющей своё влияние региональной державы.
- Образование и укрепление власти (первые два десятилетия).
Период охватывает провозглашение государства Израиль, создание государственных структур и усилия по укреплению влияния и военной мощи новой нации.
- Внутренняя консолидация и региональная экспансия (после 1967 г.).
По окончании Шестидневной войны 1967 г., в ходе которой Израиль победил Египет, Сирию и Иорданию, быстро захватив территорию за пределами своих границ, он укрепил позиции в регионе посредством внутренней консолидации общества, достижения стратегического превосходства и войны 1973 года. После этого арабские государства, в особенности Сирия, признали, что Израиль невозможно победить в традиционной войне с применением обычных вооружений. В результате они перешли к поддержке «вооружённого сопротивления» как тактики оспаривания тотального контроля со стороны Израиля.
- Дипломатическое взаимодействие и региональные соглашения.
Этап включает мирный договор 1979 г. с Египтом, соглашения в Осло 1993 г. с Организацией освобождения Палестины (ООП) и Мирный договор между Израилем и Иорданией 1994 г. в Вади Араба. Хотя соглашения не привели к устойчивому миру, они обеспечили Израилю гарантии безопасности со стороны подписавших государств, позволив сосредоточиться на противодействии другим угрозам.
- Этап ослабления противников (после 2000-х гг.).
Израиль использовал международные и региональные перемены, такие как последствия терактов 11 сентября 2001 г., вторжение США в Ирак в 2003 г. и события «арабской весны», которые привели к свержению антиизраильских режимов в Ливии, а через 13 лет и в Сирии. Все эти процессы в целом породили высокую степень непредсказуемости. Кроме того, роль сыграли инициативы по нормализации, например, Авраамовы соглашения (хотя проблема Газы подвесила этот процесс). Наконец, Израиль напрямую вёл военные действия для ослабления враждующих с ним сил, поддерживаемых Ираном (группы сопротивления в Сирии, Ливане, Газе и Йемене), особенно после атак 7 октября 2023 года.
- Этап борьбы за региональную гегемонию.
Война с Ираном ознаменовала ключевой поворот в конфликте, переход Израиля к попыткам обеспечить военную гегемонию на Ближнем Востоке. Благодаря специальным операциям его влияние распространяется в Сирии и Ливане. Встаёт вопрос о вызовах со стороны других держав, в особенности Турции и Катара, которые намерены продвигать свои стратегические интересы на фоне меняющегося геополитического ландшафта.
Согласно логике Миршаймера, длительный конфликт и нестабильность на Ближнем Востоке – не просто результат исторических обид или идеологических разногласий, но и глубинное следствие анархии в системе международных отношений, а также присущего государствам стремления максимально укреплять власть и безопасность. Конечно, к Ближнему Востоку приложимы и другие теоретические модели, но анализ на основе наступательного реализма позволяет выявить препоны на пути к достижению долговременного мира и стабильности.
С точки зрения наступательного реализма Ближний Восток ожидает обострение конкурентной борьбы. Региональные державы неустанно стремятся усилить своё относительное влияние и с подозрением относятся к намерениям друг друга, поэтому дилемма безопасности останется определяющей. В отсутствие какой-то одной доминирующей региональной силы, способной навязать свой порядок, или фундаментальных изменений в анархической системе международных отношений «трагедия» силовой политики – как её описывает Миршаймер – вероятно, будет разыгрываться и дальше, ведя к постоянному напряжению и новым вспышкам военных столкновений и насилия.
Автор: Лиса Иссак, доктор политологии, специалист по международным связям Адыгейского государственного университета (г. Майкоп).