Тихая охота
Осень в сибирской тайге — не время для случайных гостей. Золото листвы, пронзительная синева неба и обманчивое солнце, которое уже не греет, а лишь слепит глаза. Именно в такую пору Иван Суровов, потомственный охотник-промысловик, ушёл вглубь угодий, чтобы проверить поставленные ещё неделю назад капканы на соболя.
Ему шёл шестой десяток, но в тайге он двигался легко и бесшумно, как молодой зверь. Каждый шаг был отточен годами, каждый взгляд — прицелен. Он знал эти места как свои пять пальцев: где ручей делает крутую петлю, где старая медведица выводит медвежат на малину, где можно найти сухую плаху для ночлега.
В этот раз его сопровождал только верный лайка по кличке Бойко. Пёс, седой уже мордой, но с преданными глазами-изюминками, бежал впереди, лишь изредка оглядываясь на хозяина, сверяя направление.
Цель была далековато — на краю так называемого «Чёртового урочища», глухого, малохоженого места, где, по слухам, водился особо ценный, тёмный соболь. Иван шёл уже третий день. Два предыдущих были удачными: в рюкзаке лежало несколько белок и даже небольшая рысь, попавшаяся в самолов.
Он шёл, наслаждаясь тишиной, прерываемой лишь шелестом листвы под ногами да криком кедровки. Воздух был чист и прозрачен, пах хвоей, прелыми листьями и… чем-то ещё. Чем-то тревожным.
Иван замедлил шаг, вслушиваясь в лес. Бойко тоже насторожился, перестав вилять хвостом. Он низко опустил голову и тихо зарычал, уставившись в гущу пихтача слева от тропы.
— Что там, мальчик? — тихо спросил Иван, снимая с плеча двустволку. — Лось? Кабан?
Но пёс вёл себя не так, как при встрече с копытными. Он не рвался вперёд, а, наоборот, пятился, поджимая хвост. Шерсть на его загривке встала дыбом.
Иван почувствовал лёгкий холодок под сердцем. Он знал такое поведение. Так Бойко вёл себя только перед медведем.
Он остановился, стараясь дышать тише. Глаза выискивали в чаще малейшее движение. И вдруг он его увидел.
Между стволами пихт, метрах в пятидесяти, мелькнуло что-то большое, тёмное. Очень большое. Затем послышался тяжёлый, грузный шум — будто кто-то огромный неспешно продирался сквозь кусты.
Иван медленно, очень медленно поднял ружьё. Он не был трусом, но и лишней бравацией не страдал. Медведь осенью — зверь непредсказуемый. Шатун? Или просто хозяин тайги, не пожелавший уступить дорогу?
Он сделал несколько осторожных шагов вперёд, чтобы занять более выгодную позицию — спиной к огромному кедру. Бойко, рыча, отошёл за него.
И в этот момент из-за пихты вышел он.
Хозяин тайги
Это был не просто медведь. Это был исполин, настоящий хозяин здешних мест. Ростом чуть ли не с лося, с мощными лапами, вооружёнными когтями, и тёмной, почти чёрной шкурой, лоснящейся на редких пятнах солнечного света. Он шёл не спеша, уверенно, слегка раскачиваясь. Его маленькие глазки-бусинки были прищурены, а из пасти, приоткрытой в одышке, виднелись мощные желтоватые клыки.
Он ещё не видел Ивана. Он шёл, опустив голову, что-то принюхиваясь. Но Бойко не выдержал. Испуганный, но верный долгу, он с отчаянным лаем рванул вперёд, пытаясь облаять громадину.
Медведь остановился как вкопанный. Он поднял голову, и его взгляд упал сначала на собаку, а потом перешёл на Ивана. В этих глазах не было ни страха, ни злобы. Было лишь холодное, безразличное любопытство хищника, обнаружившего на своей территории нечто новое и, возможно, съедобное.
Иван понял, что бежать бесполезно. Спиной к дереву, он медленно поднял ружьё. Стволы были заряжены картечью — на случай внезапной встречи с кабаном. Против такого зверя это было слабовато, но другого выбора не было.
— Уходи, хозяин! — тихо, но твёрдо сказал Иван, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Иди своей дорогой!
Медведь фыркнул, и из его ноздрей вырвалось облачко пара. Он сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Расстояние между ними сокращалось. Бойко, храбрости которого хватило ненадолго, отступил за дерево, продолжая тревожно подлаивать.
Иван знал, что стрелять нужно наверняка. В лоб или в глаз. Промах или рана только разозлят зверя. Он прицелился, поставив мушку на массивную голову медведя. Палец лег на спусковой крючок.
И в этот миг зверь внезапно встал на задние лапы, вытянувшись в полный рост. Он был огромен. Настоящая гора мышц и меха. Глубокий, протяжный рёв, от которого закладывало уши и содрогалась земля, вырвался из его груди. Это был не просто звук. Это было заявление. Заявление о праве на эту землю.
Иван выстрелил почти рефлекторно. Выстрел грохнул, разрывая тишину тайги. Картечь ударила медведю в грудь, оставив кровавые подтёки на тёмной шкуре. Но для такого зверя это было равно укусу комара.
Рёв сменился свирепым, яростным рыком. Боль и ярость вспыхнули в его глазах. Опустившись на все четыре лапы, он ринулся вперёд.
Иван даже не успел перезарядить. Он лишь инстинктивно отпрыгнул за кедр, в тот миг, когда лапа с когтями, способными перебить хребет лосю, рассекла воздух в сантиметрах от его лица.
Бой не по правилам
Что такое несколько секунд в обычной жизни? Миг. А в схватке со смертью — целая вечность. Пока медведь, по инерции пролетая мимо, вцеплялся когтями в кору кедра, Иван успел сделать невозможное. Он отскочил назад, выхватил из-за пояса тяжёлый охотничий нож и сбросил с плеча рюкзак, чтобы ничего не сковывало движений.
Мысли неслись со скоростью света. Бежать? Но медведь догонит за несколько прыжков. Залезть на дерево? Эта громадина запросто достанет. Оставалось одно — принимать бой.
Зверь, сорвав с дерева клок коры, развернулся. Из раны на груди сочилась кровь, окрашивая мех в багровый цвет. Теперь это был не просто любопытный зверь. Это был разъярённый, смертельно опасный противник.
Он снова бросился на Ивана. Тот, пригнувшись, отскочил в сторону, пытаясь уйти от прямого удара. Но когтистая лапа всё же зацепила его за плечо, разорвав кожу и куртку. Боль, острая и жгучая, пронзила тело. Кровь тут же выступила на ткани.
Иван откатился в сторону, за очередное дерево. Он понимал, что в открытом противостоянии ему не выстоять. Силы были слишком неравны. Нужно было думать, использовать местность, свою смекалку.
Медведь, не найдя его сразу, в ярости принялся ломать кусты вокруг, рыча и ревя. Иван, прижимая раненое плечо, пополз прочь, стараясь не шуметь. Его ружьё лежало там, где он упал. Нож был с ним. И ещё… в кармане куртки была рация. Но кто услышит её в этой глуши?
Вдруг он услышал отчаянный лай Бойко. Пёс, забыв о страхе, снова атаковал медведя, вцепляясь ему в заднюю лапу, отвлекая на себя. Это был акт безграничной преданности и самопожертвования.
— Бойко, нет! — крикнул Иван, но было поздно.
Медведь, раздражённый назойливой мухой, развернулся и ударил лапой. Удар был страшной силы. Бойко отлетел в сторону и затих, упав в кусты.
Ивана охватила ярость. Пёс был ему не просто помощником. Он был другом, единственным спутником в долгих таёжных походах. Не думая о последствиях, он выскочил из-за укрытия и бросил в медведя ножом.
Нож, удачно брошенный, вонзился зверю в бок. Неглубоко, но достаточно, чтобы причинить новую боль. Медведь взревел и снова устремился к Ивану.
Тот побежал. Не от страха, а с расчётом. Он помнил, что неподалёку был небольшой обрыв, под которым протекал ручей. Там были валуны, за которыми можно укрыться.
Бежать по тайге, раненому, преследуемому разъярённым зверем, — это было очень страшно. Каждый хруст ветки за спиной казался предвестником смертельного удара. Он слышал за собой тяжёлое дыхание, топот, треск ломаемых кустов.
Наконец, впереди показался обрыв. Невысокий, метра три, но с почти отвесным склоном. Не раздумывая, Иван прыгнул вниз, кувыркнулся по склону и упал на камни у ручья. Боль пронзила всё тело.
Медведь остановился на краю обрыва, ревя от ярости. Он не прыгнул следом, а начал искать путь вниз, чтобы добраться до своего обидчика.
У Ивана было несколько драгоценных секунд. Он огляделся. Ручей, камни, и… старая, полуразрушенная бобровая плотина чуть поодаль. Идея, отчаянная и безумная, мелькнула в его голове.
Игра в прятки со смертью
Медведь уже спускался в обрыв, ломая молодые деревца, растущие на склоне. У Ивана было меньше минуты.
Он рванул к бобровой плотине. Она была сложена из веток, ила и камней. Часть её была разрушена, образуя нечто вроде пещерки. Именно туда он и втиснулся, затаив дыхание.
Это было тесно, сыро и пахло гнилью и тиной. Но это было укрытие. Единственный шанс.
Медведь спустился вниз. Иван слышал его тяжёлые шаги по гальке, его сердитое сопение. Зверь искал его. Через щели между ветками Иван видел его массивные ноги, проходившие всего в метре от его укрытия.
Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно на всю тайгу. Он боялся пошевелиться, боялся дышать. Кровь из раны на плече сочилась по руке, и он боялся, что запах выдаст его.
Медведь прошёл мимо, к ручью. Послышался шум — он, видимо, пил воду, утоляя жажду после боя и погони. Затем шаги стали удаляться. Казалось, он потерял интерес и уходит.
Иван уже начал было выдыхать с облегчением, как вдруг шаги вернулись. И на этот раз они направлялись прямо к плотине.
Зверь, видимо, учуял кровь или просто решил проверить последнее возможное укрытие. Его морда, покрытая шрамами, с маленькими глазками-бусинками, появилась у входа в «нору». Он принюхался к воздуху, и низкое, угрожающее ворчание вырвалось из его глотки.
Он знал, что Иван здесь.
Иван прижался спиной к задней стенке своего укрытия, сжимая в руке единственное, что успел подобрать с земли — острый, длинный обломок оленьего рога. Нож остался в боку у медведя.
Медведь начал разрывать плотину. Его мощные лапы с лёгкостью разбрасывали ветки и камни. Укрытие рушилось на глазах. Ещё несколько секунд — и он доберётся до Ивана.
И в этот момент Иван вспомнил старую охотничью байку, которую слышал ещё от деда. Говорили, что медведи, при всей своей силе, до смерти боятся одного звука — звона металла. Якобы он напоминает им о капканах, о боли, которую те причиняли.
Отчаяние рождает самые безумные идеи. В кармане его куртки болталась обычная алюминиевая кружка. Последняя надежда.
Когда морда медведя уже почти протиснулась в разрушенное укрытие, Иван изо всех сил ударил кружкой по выступающему из плотины камню.
Раздался оглушительный, резкий звон. Негромкий, но пронзительный в тишине тайги.
Эффект превзошёл все ожидания. Медведь отпрянул так, будто его ударили током. Он издал недоумевающий, почти испуганный звук и отскочил на несколько шагов назад.
Иван не стал останавливаться. Он снова и снова бил кружкой по камню, создавая невыносимый для зверя грохот. Звон разносился по всему ущелью, отражаясь от скал, умножаясь и усиливаясь.
Медведь замялся. Он смотрел на источник шума с явным недоумением и растущим беспокойством. Его уверенность куда-то испарилась. Он сделал несколько неуверенных шагов назад, затем ещё. Затем развернулся и, не спеша, засеменил прочь от ручья, вверх по склону, время от времени оглядываясь.
Иван не верил своим глазам. Он продолжал бить кружкой ещё несколько минут, пока звуки шагов медведя окончательно не затихли вдали.
Тишина, наступившая после, была оглушительной. Он сидел в разрушенном укрытии, весь дрожа, с кружкой в одной руке и обломком рога в другой, и не мог прийти в себя.
Он выжил. Он остался жив после встречи с хозяином тайги.
Ночь во власти страха
Первым делом Иван выбрался из-под развалин плотины и осмотрелся. Медведя нигде не было видно. Только смятая трава и следы огромных лап вели вглубь леса.
Он глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в коленях. Адреналин отступал, и боль от раны на плече и многочисленных ушибов заявляла о себе в полную силу. Он с трудом снял куртку. Рукав был пропитан кровью. Рана была глубокой, но, к счастью, не задела сустав.
Он кое-как промыл её водой из ручья, разорвал запасную футболку из рюкзака (который, к счастью, упал неподалёку от обрыва) и перевязал плечо. Действовал он автоматически, наработанными годами навыками.
Потом он вспомнил о Бойко. Сердце сжалось от боли. Он побрёл туда, где последний раз видел своего друга. Он не надеялся найти его живым.
Но Бойко был жив. Он лежал под кустом, тяжело дыша, с окровавленной шерстью на боку. Увидев хозяина, он слабо завилял хвостом и попытался подняться.
— Лежи, лежи, старик, — прошептал Иван, опускаясь рядом на колени. Он осторожно осмотрел пса. Удар пришёлся по ребрам, несколько были сломаны, но жизненные показатели, казалось, не были затронуты. Это было чудо.
Иван достал из рюкзака аптечку, сделал псу укол обезболивающего, зафиксировал ребра тугой повязкой. Бойко скулил, но терпел.
Солнце клонилось к закату. Оставаться здесь ночевать было нельзя. Запах крови мог привлечь других хищников — волков, того же медведя, если он решит вернуться. Но и идти куда-то с раненным псом Иван не мог.
Он принял решение. Нужно было обустраивать лагерь здесь, у ручья, но на высоте. Он нашёл неподалёку скальный выступ, образующий нечто вроде небольшого грота. Затащил туда Бойко, развёл на площадке перед ним небольшой, почти бездымный костёр из сухого валежника. Огонь был не только для тепла, но и для защиты.
Ночь опустилась на тайгу быстро и бесшумно. Иван сидел у костра, с ружьём на коленях (он нашёл его у подножия обрыва), и прислушивался к каждому звуку. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял его вздрагивать и хвататься за оружие.
Бойко спал у его ног, посапывая во сне. Иван гладил его здоровой рукой, благодаря за преданность. Именно эта жертва пса дала ему те секунды, которые спасли ему жизнь.
Он не сомкнул глаз всю ночь. Сидел и думал. О жизни, о смерти, о том, как тонка грань между ними. Он, опытный охотник, всегда считавший себя хозяином в тайге, сегодня был унижен и поставлен на место. Он был всего лишь гостем. И сегодня хозяин едва не выгнал его навсегда.
Он вспоминал лицо медведя — не злое, не кровожадное. Просто… безразличное. Таким и должен быть истинный хозяин. Он не злой, не добрый. Он просто есть. И его законы — единственные, что имеют значение в его владениях.
Под утро он всё же задремал, сидя у потухающего костра. Ему приснился медведь. Он стоял на краю леса и смотрел на Ивана. И в его глазах не было ни злобы, ни прощения. Было лишь молчаливое понимание. Понимание того, что они оба — часть одного целого. Часть этой суровой, прекрасной и безжалостной тайги.
Иван проснулся от того, что Бойко тихо заскулил. Рассвет уже занимался, окрашивая небо в перламутровые тона. Было холодно. Костер почти погас.
Он выглянул из-под скалы. Тайга была тихой и спокойной. И пустой. Медведь не вернулся.
Долгая дорога к дому
Собравшись с силами, Иван приготовил скромный завтрак — сварил на остатках углей чай, разогрел консервы. Покормил Бойко, который уже пытался встать на ноги — верный признак, что он поправляется.
Нужно было двигаться к дому. До избушки, где он оставил основные припасы и лодку, было дня три ходьбы. В его состоянии и с раненым псом — возможно, все пять.
Он соорудил из жердей и своего плаща-палатки импровизированные носилки для Бойко. Нести их одному, с раненой рукой, было тяжело, но другого выхода не было.
Они тронулись в путь. Двигались медленно, с частыми остановками. Иван часто оглядывался, прислушивался. Он уже не чувствовал себя прежним уверенным хозяином тайги. Каждый шорох заставлял его напрягаться, каждый тёмный уголок между деревьями казался укрытием для опасности.
Он шёл, и в голове прокручивал вчерашний бой. Что он сделал не так? Почему медведь напал? Может, он был ранен или болен? Или просто защищал свою территорию? Иван понимал, что, по большому счёту, именно он, человек, был тут лишним, нарушителем спокойствия.
На второй день пути они вышли на знакомую тропу. Здесь уже было немного безопаснее. Иван даже нашёл силы поохотиться — подстрелил глухаря, чтобы пополнить скудные запасы еды.
Бойко постепенно приходил в себя. Уже на третий день он слез с носилок и пошёл сам, хотя и прихрамывая. Его преданные глаза смотрели на хозяина с ещё большей любовью.
На пятый день, уже почти у цели, они наткнулись на старую медвежью тропу. Иван остановился, сердце его заколотилось. Следы были свежими. Очень свежими. И большими.
Он осторожно, с ружьём наготове, двинулся по тропе, держа Бойко рядом. Через несколько сотен метров тропа вывела их на поляну. И там он его увидел.
Тот самый медведь. Он сидел на задних лапах у огромной старой ели и… сдирал когтями кору, добираясь до личинок жуков. Он был спокоен и занят своим делом.
Иван замер. Он мог выстрелить. Отомстить за свои раны, за испуг, за пса. У него был удобный случай.
Он поднял ружьё. Прицелился. Палец лег на спусковой крючок.
Медведь, почуяв что-то, обернулся. Его глаза встретились с глазами Ивана. В них не было ни страха, ни агрессии. Было лишь спокойное, полное достоинства понимание происходящего.
Иван смотрел на него несколько секунд. На этого величественного зверя, хозяина этих мест. И вдруг он опустил ружьё.
Он не смог выстрелить. Не из страха. Из уважения.
Он просто стоял и смотрел. Медведь, пофыркав, развернулся и неспешно, не обращая больше на него внимания, ушёл вглубь леса. Он даже не побежал. Он просто удалился, уверенный в своей силе и в своём праве.
Иван смотрел ему вслед, и в душе его что-то перевернулось. Гнев, страх, обида — всё это ушло. Осталось лишь странное чувство благодарности. Благодарности за урок. За напоминание о том, кто он есть на самом деле.
— Пошли, Бойко, — тихо сказал он псу. — Домой.
Урок тайги
Он вернулся в свою избушку на берегу таёжной реки поздно вечером. Затопил печь, накормил Бойко, перевязал свои раны. Только сделав всё необходимое, он сел на крыльцо и долго смотрел на тёмную воду, на отражение звёзд в ней.
Он был жив. Цел. И он был другим.
Через неделю он добрался до посёлка. Его история облетела всю округу. Кто-то не верил, кто-то восхищался его смекалкой, кто-то качал головой — мол, повезло, и только.
Иван не стал рассказывать о последней встрече с медведем. Это осталось его тайной. Тайной, которую он хранил глубоко внутри.
Он залечил раны, выходил Бойко. Пёс, хоть и остался с хромотой, был счастлив и полон жизни.
Сам Иван больше никогда не ходил на медведя. Он продолжал охотиться, но теперь делал это с ещё большим уважением к лесу, к его обитателям. Он стал понимать язык тайги глубже, тоньше.
Как-то раз, уже следующей весной, он вёл в тайгу группу приезжих охотников — «новых русских», жаждавших острых ощущений. Они хотели обязательно медведя. Большого, с трофейной шкурой.
Иван водил их по угодьям неделю, показывал следы, даже выводил на берлогу. Но когда один из них собрался стрелять в молодого медвежонка, Иван неожиданно для всех поднял руку.
— Не надо.
— Почему? — удивился тот. — Мы же за этим приехали!
— Потому что он ещё маленький, — сказал Иван. — И потому что его мать где-то рядом. И она не простит.
Он посмотрел на них своими спокойными, видевшими многое глазами. И в его взгляде было что-то такое, что охотник, не говоря ни слова, опустил ружьё.
В тот вечер у костра Иван рассказал им свою историю. Не для хвастовства. Как предостережение. Как урок.
Он говорил о том, что тайга — не спортивный зал. Что здесь другие правила. Правила уважения. Что медведь — не мишка плюшевый и не кровожадный монстр. Он — хозяин. И с хозяином нужно уметь договариваться. А если не умеешь — лучше не соваться.
Его слушали, затаив дыхание. А потом один из них, самый заносчивый, спросил:
— И что, ты теперь их боишься?
Иван помолчал, глядя на огонь.
— Нет, — сказал он наконец. — Я их понял. Страх и понимание — это разные вещи. Страх парализует. А понимание даёт силу. Силу знать, когда нужно уступить дорогу. Когда нужно стоять на своем. И когда нужно просто посидеть тихо и понаблюдать.
Он замолчал, и только треск поленьев в костре нарушал тишину.
С тех пор прошло много лет. Иван Суровов состарился, Бойко уже не стало. Но в тайгу он ходил до последнего. И всегда носил с собой ту самую алюминиевую кружку. Не как оберег, а как напоминание.
Напоминание о той встрече. О том, что самое главное оружие — не ружьё и не нож. Самое главное оружие — это умение мыслить, уважение к противнику и воля к жизни. И иногда — простая алюминиевая кружка, которая может оказаться ценнее самого навороченного ружья.
А в глубине тайги, в «Чёртовом урочище», по-прежнему живёт старый медведь. Он ходит по своим владениям, ломает деревья, ловит рыбу в ручьях. И иногда, в особо тихие вечера, он останавливается и прислушивается. Словно ждёт, не раздастся ли снова тот странный, пронзительный звон, который когда-то напомнил ему, что даже у хозяина тайги могут быть свои слабости.
И два старых противника, связанные незримой нитью того боя, продолжают жить. Каждый на своей территории. Каждый по своим законам. Но теперь — с взаимным уважением.