Сцена 10. Черемуха
Ржавое железное кольцо в огромной, пахнущей смолой двери поддалось не сразу. Маша дернула его сильнее, и створка неохотно расступилась.
Она проскользнула в сумрак сеней, где воздух был густым, прохладным и пьянящим — пахло пылью, сухим сеном, укрывавшим пространство под крышей и чем-то неуловимо древним. Эти дома, собранные всей деревней из бревен, словно гигантские избы на курьих ножках, хранили в своих стенах шепот столетий. Лишь несколько каменных домов во всей деревне выделялись на их фоне.
Из тёмного закутка, хлопая крыльями, выпорхнула встревоженная курица; ей вторило похрюкивание невидимых в полумраке поросят. Маша, прижимая к груди драгоценный промасленный свёрток с халвой, пересекла сени и вышла на солнце, в огород.
Земля на огороде напоминала косички с бантиками, цвела картошка, над ней тучами носилась мошка.
Девочка свернула к бочке с дождевой водой, пристроила свёрток на её крышке, отломила уголок халвы и, с наслаждением причмокивая, с видом полновластной хозяйки обернулась, осматривая свои владения.
Там, в пяти шагах, притулилась банька с одним загадочным окошком. За ней манили к себе сочные кусты малины. А здесь, под самой стеной дома, стояла её тайная лестница в небо — старая черёмуха. Её ветви, усыпанные иссиня-чёрными, поспевавшими бусинами ягод, намертво срослись с кровлей. Маша с довольным вздохом полезла по дереву.
Около дерева стояли пеньки от сруба, опилки присыпали землю, а на пеньке лежал топор. Это было место для распила и рубки дров.
Забравшись на свою привычную «посадочную» ветку, она принялась ощипывать ближайшие кисти, с наслаждением отправляя в рот терпкие, вяжущие ягоды. Одна гроздь, самая пузатая и аппетитная, качалась чуть дальше. Маша потянулась к ней, оторвавшись от ствола, и в этот миг время вдруг замедлилось.
Она не упала — она полетела. Медленно, словно в густом мёде. Воздух вокруг внезапно стал упругим и тихим, будто её обволокла невидимая пушистая вата. Она не испугалась, лишь с удивлением смотрела, как мимо проплывают ветки, и сжимала в ладошке сорванные при падении листья и ягоды, уже превратившиеся в пасту.
Её падение завершилось не ударом, а мягким, почти бесшумным «плюхом» на рыхлые опилки. В ту же секунду раздался резкий, сухой щелчок. Топор, задетый её ногой, подпрыгнул, перевернулся в воздухе с неестественной ловкостью и воткнулся в землю. Не вскользь, не плашмя — а остриём. Ровно в сантиметре от её виска.
Маша лежала на спине, глядя в бесконечно синее, безмятежное небо. В ушах стояла оглушительная тишина, и лишь где-то на границе слуха чудился нежный перезвон, похожий на касание хрустальных колокольчиков.
Она пошевелила пальцами рук и ног — всё слушалось. Повернула голову и увидела матово поблёскивающий на солнце стальной клинок, воткнутый в землю рядом, подняла руку с черемухой, и облизала синие от выдавившегося сока пальцы.
Медленно, словно боясь спугнуть чудо, она поднялась, отряхнула платье.
Тишина вокруг была звенящей, неестественной. Замерли птицы, исчез гул мошкары. Было ощущение, что весь мир затаил дыхание, наблюдая за ней, а теперь с облегчением выдохнул.
«Уф, вроде никто не видел», — прошептала она, но внутри ёкнуло смутное чувство, что это не совсем так. Кто-то видел. Кто-то очень вовремя подставил невидимую пуховую перину и отвёл смертоносное лезвие.
Ещё раз потрогав себя, убедившись, что цела, Маша пошла к умывальнику сполоснуть руки и лицо. Смывая с пальцев липкие следы ягод, она на мгновение подняла глаза к небу и почему-то улыбнулась.
