– Ты в этом доме не решаешь, – сказал муж и ушёл ужинать к маме.
Надя стояла с полотенцем в руке, только что вытащила из духовки запечённую курицу, аромат чеснока и специй ещё витал на кухне, но дверь за Юрием уже захлопнулась. Тихо, без стука, как всегда. Она села за стол, не притронулась ни к чему, только смотрела в одну точку, потом медленно убрала ужин обратно. Сын, Ваня, мелькнул в коридоре.
– Папа ушёл? – спросил он не глядя.
– Ушёл, – коротко ответила Надя, – к бабушке ужинать пошёл.
– А я здесь поем, – сказал Ваня и стал накладывать картошку в тарелку.
Он ел молча. Она села напротив и смотрела, как он режет мясо, как двигается его подбородок, как будто пыталась запомнить каждую деталь. Потом не выдержала:
– Ты бы с ним поговорил…
– Про что?
– Ну… что не так, почему всё так. Вы же мужчины, отец и сын.
– Мам, если он с тобой не разговаривает, со мной тем более не станет. Я уже пробовал. Только плечами пожимает. Или молчит, или на бабушку всё сваливает.
Надя вздохнула. Ей было сорок восемь. Юрий старше на три года. В браке они уже двадцать шесть лет. Когда-то он был другим. Говорил: “Ты у меня всё сама решаешь, а я только поддерживаю”. А потом появилась мать. Точнее, она была всегда, но приезжала редко. А теперь — жила с ними.
Сначала всё шло тихо. Наталья Григорьевна, с виду скромная вдова, погоревшая по мужу, переселилась к ним после операции. Надя тогда согласилась, конечно. А как иначе? Болезнь, возраст, жить одной в деревне – тяжело. Она всё понимала. Но Наталья Григорьевна восстановилась быстро, да так, что через месяц уже верховодила всем домом.
– Окна мыть надо в первую очередь, а не эту пыль каждый день тереть, – говорила она Наде. – И что это за суп у тебя? У нас в деревне на таком кур не откармливали бы.
– Вам не нравится? – спокойно спрашивала Надя.
– Я ничего не говорю, – пожимала плечами свекровь, – просто сказала, что мы у себя дома делали по-другому.
Поначалу Надя терпела. Считала: привыкнет, утрясётся. Юрий поначалу тоже как будто замечал — успокаивал, обнимал, шептал: “Потерпи чуть, мама же, что с неё взять…”
Но постепенно всё изменилось. Он начал соглашаться с матерью. А потом и вовсе, словно открылось у него второе дыхание – мужское, властное, решительное. Только это “второе дыхание” шло почему-то вразрез с Надеждиными интересами.
– Я сказала, что Ваня на кухне за уроками не учится. Стол должен быть чистым, – заявила как-то Наталья Григорьевна.
– У нас других мест в квартире нет, – попыталась возразить Надя.
– Есть, – вмешался Юрий. – Пусть идёт в комнату. Там тоже стол.
– Там темно, – сказал Ваня, – и холодно. Я в кухне привык.
– Значит, будешь привыкать к другому, – отрезал отец.
А на следующий день за кухонным столом уже стояли три вазы, две коробки с таблетками и целая батарея свекровиных кремов.
– Это всё тебе? – спросила Надя.
– Ну а кому ж ещё? Я старый человек. Мне надо порядок. Я всё разложила как удобно.
Она села на табуретку и смотрела, как медленно вытесняют из её дома всё, что было близко. Даже не специально, просто как будто само собой. Больше всего убивала эта обыденность.
Однажды Надя принесла домой новые занавески – светлые, с голубыми цветочками. Постирала, выгладила, повесила. Вечером вернулась с работы – занавесок нет. Висят старые, тяжёлые, бордовые.
– А где мои?
– В шкафу, – ответила свекровь. – Я убрала. Слишком светло с ними. У меня от света давление.
– А я их вешала, потому что это моя кухня.
– Ты в этом доме не решаешь, – сказал тогда Юрий и ушёл ужинать к маме.
С тех пор эта фраза звенела у неё в ушах.
– Мам, ты чего не спишь? – Ваня выглянул из своей комнаты. Было уже почти полночь.
– Да всё думаю.
– Уехать бы нам, – сказал он вдруг.
– Куда?
– Ну, к бабе Зое в Липцы. Там же дом есть. Хоть лето поживём.
– А Юрий?
– А он пусть с мамой своей тут остаётся. Ему же хорошо.
Надя не знала, смеяться или плакать. Сын предлагал сбежать. Не в переносном смысле — буквально. И ведь казалось, что это неплохая идея.
Утром, как всегда, проснулась первой. Сделала завтрак. Варила овсянку, нарезала хлеб, сварила яйца. Юрий спустился с верхнего этажа — спал у матери. Снова.
– Доброе утро, – сказала Надя.
– Угу, – буркнул он и стал наливать себе чай.
– Я думала, может, поговорим?
– О чём?
– О нас. Что с нами происходит?
– Всё нормально.
– Не нормально, Юр. Ты спишь не у нас, не разговариваешь, дома чужая хозяйка…
– Опять ты начинаешь. Это мой дом. Моя мама. И хватит мне устраивать допросы.
– Юр, я двадцать шесть лет здесь живу. Я всё это с тобой строила. И вдруг — “не решаешь”. Это несправедливо.
Он молчал. Только хлебал чай, не поднимая глаз.
Наталья Григорьевна вошла как всегда внезапно, в халате, с сеткой на волосах.
– Завтракать будем внизу, Юра. Я сырники сделала.
– Пойду, – сказал он и встал.
– Посиди, – попросила Надя. – Мы не закончили.
– Я сказал — пойду.
Она услышала, как закрылась дверь, потом — как клацнули тарелки внизу. Весело, с разговором.
Позже, когда Надя мыла посуду, подошёл Ваня.
– Мам, я всё слышал.
– Я стараюсь… честно, стараюсь.
– Я знаю. Но, может, правда, уедем? Там в Липцах баба Зоя давно зовёт. Говорит, пусть Надя отдохнёт, у меня и шиповник, и козы, и воздух.
– А школа?
– Я летом поеду. А ты приезжай потом. Или вместе поедем.
– Ваня, нельзя же так… дом бросить.
– А они нас не бросили?
В тот день Надя не готовила ужин. Купила сыну пельмени в магазине, разогрела в микроволновке. Сама села с чаем у окна. Глядела, как над домами медленно плывут облака.
Ночью она проснулась от стука. Юрий вернулся. Босиком прошёл по коридору. Заглянул в комнату.
– Ты чего не спишь?
– Думаю.
– Я... с мамой говорил. Она сказала, что ты ей хамишь.
– Правда? А я думала, что молчу чаще всего. Хамство — это когда свои вещи с кухни убирают. Или занавески меняют.
– Да не придирайся ты.
– Знаешь, я подумала… Может, мне и правда уехать?
– Куда?
– В Липцы. К тёте Зое. Воздух, козы, шиповник…
Он почесал затылок.
– Это что, шантаж?
– Это не шантаж. Это усталость.
Он смотрел на неё несколько секунд. Потом ушёл в спальню. К себе. Не к ней.
А утром в коридоре стоял чемодан. Один. Надин. Рядом – пакет с тапками, термос, вязаная шаль.
– Мам?
– Я поеду. Сначала одна. Потом, если понравится – ты.
– А папа?
– Папа пусть решает сам. Он в этом доме всё решает, помнишь?
Она поцеловала сына в висок. Обняла. И ушла.
На крыльце её догнала Наталья Григорьевна.
– Решила сбежать?
– Решила не мешать.
– Это ты так всё бросаешь?
– Нет. Я сохраняю то, что осталось. Себя.
Она пошла по дорожке, не оборачиваясь. А через окно дома слышалось:
– Юр, просыпайся, она уехала!
– Кто?
– Да Надя твоя. Чемодан взяла и ушла.
– А чего ты мне сразу не сказала?
– Да я сама не думала, что уйдёт. Такая вся… правильная. Терпеливая.
Он вскочил, открыл дверь. Пусто. В прихожей только одна чёрная резинка от волос осталась на полке. Надя всегда носила волосы собранными.
– И что теперь?
– А теперь решай сам, Юр. Ты же в этом доме всё решаешь.