Переезд в новую квартиру после развода должен был стать терапией. Тихая хрущевка на окраине, дешево, без претензий. Мое единственное требование к агенту было: «Только чтобы соседи были тихими». Он поклялся, что дом почти что вымерший – одни пенсионеры.
Первые два дня был рай. Тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника и скрипом старых паркетов. Я начал приходить в себя, дышать полной грудью.
А на третий день началось.
Ровно в полдесятого вечера сверху послышался первый удар. Глухой, тяжелый, будто сбросили на пол мешок с картошкой. Я вздрогнул, но отмахнулся. Ну, сосед. Ну, уронил что-то. Бывает.
Но удары не прекращались. Они возникали через неравные промежутки времени: то один, то серия из трех-четырех, то снова одиночный. Это не было похоже на ремонт, на перестановку мебели или на случайный бытовой шум. Это был ритм. Хаотичный, лишенный смысла, но ритм.
Я попытался заглушить это музыкой в наушниках. Не вышло. Звук, низкий и вибрирующий, просачивался сквозь бетонные перекрытия и стены, отзываясь в костях. Он действовал на нервы, как капающая вода – казалось бы, ерунда, а через час хочется лезть на стену.
На следующее утро я решил познакомиться. Поднялся на этаж выше. Дверь квартиры №40 была обитата старомодным дерматином, на ней висел глазок, тусклый и безжизненный. Я постоял, прислушался. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни телевизора, ни шагов, ни того самого мерзкого стука. Абсолютная тишина. Я постучал. Сначала робко, потом увереннее. Ответа не последовало.
— Ищу соседа, — сказал я в глазок. — Снизу живу. Слышны какие-то звуки…
Моя фраза повисла в воздухе и утонула в тишине. Я почувствовал себя идиотом, разговаривающим с бронированной дверью.
Вечером история повторилась. Стук начался ровно в 21:30. Теперь я слушал его уже не отвлекаясь. И к ужасу своему начал различать patterns. Три быстрых удара, пауза, один сильный, снова пауза, два медленных… Это не было случайностью. Это было похоже на сообщение. На азбуку Морзе, выбиваемую сумасшедшим телеграфистом. Или на то, как кто-то барабанит пальцами по столу, в нервном ожидании.
Я включил диктофон на телефоне и прижал его к потолку. Прослушал запись. На ней было еще страшнее. Помимо стуков, в паузах проступало что-то еще. Едва слышное, похожее на тяжелое, прерывистое дыхание. Или на тихий, влажный скрежет.
С этого момента моя жизнь превратилась в кошмар. Я ловил себя на том, что весь день в напряжении жду вечера. Не мог работать, не мог спать. Я поднялся к соседу еще раз – результат был тот же. Мертвая тишина за дверью.
Мысль о том, что над тобой живет немощный, возможно, больной человек, который просто роняет вещи или стучит костылем, должна была успокоить. Но она не успокоила. Потому что в ту ночь стуки изменились.
Они стали громче. Настойчивее. И к ним добавился новый звук. Скрип. Противный, резкий, будто по бетону тащат что-то тяжелое и несгибаемое. Я вжался в диван, сердце колотилось где-то в горле. Скрип повторялся снова и снова, сливаясь со стуками в жуткую, индустриальную симфонию.
И вдруг я все понял. Мозг, измученный недосыпом и страхом, сложил кусочки пазла.
Это был не просто стук. Это был звук ударов молотка. Тупой конец обуха бьет по чему-то плотному, мягкому. А скрип… Это был скрип старого рубильника. Или лебедки.
Ровно в полночь шум прекратился. Воцарилась мертвая, гнетущая тишина, более пугающая, чем все звуки до этого. Я сидел, не в силах пошевелиться, и смотрел в потолок.
И тогда прямо над моей головой, в комнате соседа, раздался новый звук. Слабый, едва уловимый, от которого кровь застыла в жилах.
Плач. Детский, исступленный, полный абсолютного, животного ужаса.
Он длился ровно три секунды. Потом его резко оборвали.
Больше в ту ночь не было ни звука.
Я не спал до утра. С первыми лучами солнца, дрожа от холода и ужаса, я набрал номер участкового. Голос мой предательски дребезжал. Я рассказал все. Про стуки, про скрип, про плач. Участковый, сонный и скучающий, пообещал «разобраться».
Его визита я ждал как спасения. Он пришел через два часа. Мы поднялись вместе. Он постучал в дверь №40. Та же тишина.
— Никого нет, — констатировал участковый. —Да не может быть! Он же там! Он никуда не ходит! Он… он, может, что-то случилось! — залепетал я. Участковый вздохнул,покосился на дверь и… приложил к ней ухо. Я затаил дыхание.
— Тишина, — пожал он плечами. — Слышите? Ничего. Вам послышалось. В старых домах всегда трубы шумят. Или ветер.
Он ушел, бросив на меня взгляд, которым смотрят на городских сумасшедших.
Я остался один на площадке перед зловещей дверью. Отчаяние и ярость переполнили меня. Я не мог больше это выносить. Я поднес лицо вплотную к холодному глазку и прошипел:
— Я знаю, что ты там! Я все слышал! Прекрати! Прекрати, ты меня слышишь?!
И тут я увидел.
Темнота в глазке вдруг шевельнулась. Чей-то зрачок медленно подполз к смотровому отверстию с другой стороны, заполнив его собой. Он уставился прямо на меня. И в этом взгляде не было ни злобы, ни угрозы. В нем был бесконечный, всепоглощающий УЖАС.
И едва слышный, сиплый шепот просочился сквозь щель под дверью, такой тихий, что я мог разобрать его лишь по губам, которые почему-то ясно представил:
«Уходи… Пока не поздно… Он думает, ты следующий…»
Я отпрянул, как от удара током, и бросился вниз по лестнице, не помня себя.
Я не вернулся в квартиру. Я сижу в ближайшем кафе, пью холодный кофе и трясущимися руками печатаю это. Я вызвал такси, чтобы поехать в отделение и настоять на своем. Но я боюсь.
Потому что я только что получил СМС от агенства недвижимости. Ответ на мой гневный вопрос, почему они сдали мне квартиру с таким соседом.
«Алексей, вы, наверное, ошиблись, — гласит сообщение. — Квартира №40 в вашем доме пустует уже полгода. После смерти хозяина. Там никто не живет».