"Я живо помню похороны Достоевскаго.
Я тонулъ въ этой стотысячной толпѣ,
я видѣлъ глубокую взволнованность молодежи, хоронившей своего учителя".
"Юбилей Пушкина совсѣмъ нечаянно обратился
какъ бы въ коронацію Достоевскаго".
29 января1911
Вчера исполнилось 30 лѣтъ со дня смерти Достоевскаго. Почти треть столѣтія отдѣляетъ Россію отъ жизни великаго ея пророка. Такимъ звали Достоевскаго еще при жизни.
Въ самомъ дѣлѣ, изъ всѣхъ поэтовъ Россіи, иль всѣхъ знаменитыхъ писателей, мало того: изъ всѣхь святыхъ, родившихся на нашей землѣ, Достоевскій ближе всѣхъ подходилъ къ пророческому облику.
Онъ ни въ малой степени не былъ святымъ, но что-то священное въ немъ горѣло: въ маленькомъ и невзрачномъ тѣлѣ, точно на древнемъ алтарѣ, безпокойно пылалъ какъ бы жертвенный пламень.
Онъ не былъ святыми: святые русской крови въ большинствѣ были кроткіе сердцемъ, въ немъ же было что-то львиное.
Около его писательской фигуры, какъ около евангелиста, таинственно видѣлся какъ бы апокалиптическій звѣрь.
Пророки вообще не были кроткими, они были болѣе, чѣмъ апостолы, «сынами грома», какъ ихъ звалъ Христосъ, носителями грознаго слова Божьяго.
Автора «Бѣсовъ», изобличителя темныхъ духовъ, вселившихся въ душу русскую,—автора «Преступленія и Наказанія», автора «Карамазовыхъ» никакъ нельзя назвать талантомъ кроткимъ. Это была огромная и бурная душа, точно умственный вихрь, вырвавшійся изъ нѣдръ русской расы,—явленіе ни съ чѣмъ несравнимое.
Въ ряду великихъ сверстниковъ Достоевскій выдѣляется крайнімъ своеобразіемъ. Именно его перваго въ Россіи замѣтилъ міръ и имъ первымъ быль пораженъ.
Несмотря на протекцію Тургенева и разныя другія, неизмѣримо болѣе благопріятныя условія, Левъ Толстой до сихъ поръ еще заслоненъ Достоевскимъ въ европейскомъ мнѣніи.
Левъ Толстой, какъ и Тургеневъ, въ художественномъ отношеніи слишкомъ классики, чтобы поразить Европу: послѣ Бальзака и Теккерея они тамъ не показались HOBЫМИ. И Тургеневъ, и Толстой геніально изображали культурный бытъ, т.-е. ту отстоявшуюся, закончеииую природу общества, которую дала крѣпостная цивилизація.
Достоевскій же писалъ развалины этого быта и то землетрясеніе, что произвело эти развалины.
Онъ писалъ то, что было катастрофой быта, пророчески предвидя (въ "Бѣсахъ", напримѣръ) даже грядущія событія. Въ сущности самъ Достоевскій въ своей страстной изощренности и въ колоссальномъ размахѣ чувствъ явился человѣкомъ новымъ, еще небывалымъ въ европейскомъ обществѣ.
Онъ въ своемъ собственномъ лицѣ далъ пророчество о приближеніи какой-то повой породы душъ, утонченно-страстныхъ и ккъ бы одержімыхъ демономъ.
Ни Тургенева, ни Льва Толстого въ Европѣ не читаютъ въ такой степени и ие чтятъ, какъ Достоевскаго: первые признаны великими, но чужими,—онъ же признанъ своимъ и даже величайшімъ.
Ни Тургеневъ, ни Толстой не создали въ Европѣ литературной школы, у нихъ не явилось учениковъ, по крайней мѣрѣ сколько-нибудь крупныхъ. Достоевскій создалъ свою школу: ни одинъ крупный талантъ послѣдняго времени не свободенъ отъ чего-то, какъ бы заимствованнаго у нашего психолога-романиста. Онъ имѣетъ даже первостепенныхъ писателей, въ родѣ Кнута Гамсуна, считающихъ честью называть себя учениками Достоевскаго.
Развѣ Гауптманъ, говоря по правдѣ, вышелъ не изъ Достоевскаго? Развѣ, читая Пшѣбышевскаго, въ его лучшихъ вещахъ, вы не чувствуете тѣхъ же устремленій въ омуты и бездны духа, къ которымъ впервые пріучилъ литературу Достоевскій?
Декаденты, импрессіонисты, модернисты, поскольку природный геній даетъ имъ право быть художниками, были предсказаны Достоевскимъ. Онъ предвосхитилъ въ этихъ школахъ все великое, и только ранняя смерть помѣшала ему удержать уклонъ литературы въ видѣ благороднаго творчества.
II
Къ истовому несчастію (и одной Россіи ) Достоевскій умеръ слишкомъ рано, не доживъ до 60 лѣтъ.
Можетъ быть, совсѣмъ иначе сложилась бы умственная жизнь Европы, проживи Достоевскій еще 15-20 лѣтъ. Вѣдь он умиралъ, едва вступивъ въ новую, окончательную эпоху своей огромной работы, онъ умиралъ, едва освободившись отъ удручающей широты, умиралъ на зарѣ всеобщаго признанія, всеобщаго имъ увлеченія.
Я живо помню похороны Достоевскаго. Я тонулъ въ этой стотысячной толпѣ, я видѣлъ глубокую взволнованность молодежи, хоронившей своего учителя.
Всего одинъ мѣсяцъ отдѣляетъ смерть Достоевскаго отъ цареубійства 1 марта. Но уже похороны Достоевскаго предсказывали тогдашней революціи полный провалъ.
Цареубійство тогда носилось въ воздухѣ. Шайка политическихъ психопатовъ подводила мины подъ дворцы, поѣзда, столичныя улицы; она атаковала добраго и слабаго монарха всюду, изъ подземелій и изъ воздуха. Но несмотря на неслыханную въ исторіи лютость этой кучки злодѣевъ, достаточно было побывать на похоронахъ Достоевскаго, чтобы убѣдиться, что тогдашней революціи наступалъ конецъ. Она тогда еще не поставила своей кровавой точки, но психологически была подорвана — и благодаря главными образомъ Достоевскому.
Развѣ не онъ пошѣлъ тогда противъ нигилизма, развѣ не онъ звалъ къ новому высокому настроенію, христіанскому и національному?
Правда, онъ быль не совсѣмъ одинокъ. Бокъ-о-бокъ съ нимъ сражались единомышленные ему и одушевляемые имъ таланты—Писемскаго, Лѣскова, Аксакова, Каткова, но онъ возвышался между ними, какъ Араратъ, и всѣ поглядывали на него, какъ на свою вершину.
Даже Левъ Толстой послѣ смерти Достоевскаго писалъ, что потерялъ вь немъ свою нравственную опору. Вдумайтесь въ значеніе этихъ словъ, если принять въ расчетъ, какими чудовищнымъ самолюбіемъ обладалъ Толстой.
Уже на пушкинскомъ юбилеѣ 1880 года, въ Москвѣ, сразу выяснилось, кто был и тогда главою русской литературы.
Въ своей знаменитой рѣчи о значеніи Пушкина Достоевскій пригнули къ ногамъ своимъ даже непримиримыхъ враговъ своихъ, даже такихъ лучшихъ соперниковъ, какимъ былъ идолъ читателей—Тургеневъ.
Даже великій авторъ «Дворянскаго гнѣзда» съ присущимъ ему благородствомъ склонилъ предъ Достоевскимъ свою сѣдую голову.
Юбилей Пушкина совсѣмъ нечаянно обратился какъ бы въ коронацію Достоевскаго. Я не былъ на этомъ памятномъ юбилеѣ, но отъ многихъ, бывшихъ на немъ, слышалъ, что это было нѣчто неописуемое по восторгу.
«Всѣ стали слушать такъ, какъ будто до тѣхъ поръ никто и ничего не говорили о Пушкинѣ, - признается Страховъ: каково могущество таланта! До сихъ поръ слышу, какъ надъ огромною притихшею толпою раздается напряженный и полный чувства голосъ: "Смирись, гордый человѣкъ! Потрудись, праздный человѣкъ!" Восторгъ, который разразился въ залѣ по окончаніи рѣчи, былъ неизобразимый, непостижимый ни для кого, кто не быль его свидѣтелемъ... Толпа вдругъ увидѣла человѣка, который самъ весь полонъ энтузіазма, вдругъ услышала слово, уже несомнѣнно достойное восторга, и она захлебнулась отъ волненія, она ринулась всею душою въ восхищеніе и трепете».
Вотъ въ какомъ тонѣ пишетъ покойный Страховъ, столь вообще сдержанный и въ общемъ холодноватый. Знаменитые писатели бросились цѣловать Достоевскаго. За ними публика устремилась къ эстрадѣ. Одинъ юноша, добравшись до Достоевскаго, упалъ въ обморокъ отъ охватившаго его восторга.
Аксаковъ объявилъ, что онъ не считаетъ себя достойнымъ сказать что-нибудь послѣ Достоевскаго. И западники, и славянофилы выражали ему величайшее сочувствіе и благодарность. Вотъ что значить геніальная рѣчь,—-сказалъ Аненковъ: она сразу порѣшила дѣло!
Мнѣ кажется, тутъ была не только геніальная рѣчь, но немножко больше: рѣчь пророческая, (слово «пророкъ» затаскано у насъ, но само явленіе пророка необычайная рѣдкость, и вотъ толпа тогда, въ началѣ 80-хъ годовъ,—сравнительно еще благородная и съ христіанскими преданіями — вдругъ увидѣла подлиннаго пророка...
Не рѣчь о Пушкинѣ была дорога, а безцѣннымъ и необычайнымъ показался искренній голосъ, какъ бы идущій изъ сердца природы, говорящій изъ вѣчности.
О, этотъ эпилептическій Достоевскій, выходецъ изъ каторги! Онъ въ самомъ дѣлѣ казался среди писателей русскихъ великомученикомъ и страстотерпцемъ, онъ говорилъ какъ выстрадавшій, какъ власть имущій. Ему невольно вѣрили, потому что такому, какъ онъ, нельзя было не вѣрить. Національнымъ и можетъ быть всесвѣтнымъ несчастіемъ вышло то, что этотъ вождь тогдашней литературы умеръ такъ скоро послѣ своего увѣнчанія.
По колосальному успѣху, который пріобрѣталъ «Дневникъ писателя", по той литературной бурѣ, которую внесли съ собою «Карамазовы", можно себѣ представить, чѣмъ были бы 80-е и 90-е годы, если бы Достоевскій не сошелъ съ своей трибуны.
«Карамазовы» остались недописанными. Столь долго мучившее Достоевскаго (какъ и Гоголя) созданіе положительнаго человѣческаго лица не было завершено. Алеша Карамазовъ вышелъ все же только эскизомъ задуманнаго Алексѣя Карамазова.
Подобно Гоголю, Достоевскій чуть не задохся среди человѣческихъ извращеніи, имъ открытыхъ. Какъ и Гоголь. Достоевскій былъ испуганъ своимъ творчествомъ и боролся съ нимъ: міру темныхъ и мертвыхъ душъ ему хотѣлось срастно противопоставить истинный образъ божій, богоподобнаго человѣка.
Оба великіе писателя умерли, не осиливъ этой задачи, не закончивъ ея. Не по плечу, кстати сказать, она оказалась и Льву Толстому: развѣ Нехлюдовъ или Левинъ живые люди? Это гальванизированные трупы. Но что богоподобный человѣкъ вообще возможенъ въ искуствѣ, доказываетъ множество прекрасныхъ и свѣтлыхъ лицъ, зарисованныхъ всѣми названными художниками попутно, на второмъ, часто на заднемъ планѣ. Развѣ герои такихъ маленькихъ разсказовъ, какъ «Честный воръ», «Кроткая». «Сонъ счастливаго человѣка» не богоподобны? Развѣ не тотъ же Толстой создалъ Платона Каратаева? Развѣ не Тургеневъ подмѣтилъ «Живыя мощи»?
Мнѣ кажется, что несмотря на нѣкоторую неудачу въ лицѣ князя Мышкина, Достоевскій былъ въ силу пророческой своей природы наиболѣе способнымъ нарисовать положительный идеалъ человѣческій.
Души гибнутъ и души спасаются. Достоевскій имѣлъ способность спускаться не только въ адъ души русской, но и подниматься въ чистилище ея и въ возможный рай.
Весь преисполненный христіанствомъ (подумайте только, въ какихъ условіяхъ Достоевскій проповѣдываль себѣ Евангеліе: будучи въ каторжныхъ кандалахъ!),—влюбленный въ поэзію церкви, душевно сросшійся съ простымъ народомъ,—60-лѣтній Достоевскій только что восходилъ на высоту возможнаго постиженія человѣчности вообще и русской въ частности, будь онъ живъ,—можно себѣ представить, какъ гремѣлъ бы онъ въ теченіе по крайней мѣрѣ еще двухъ десятилѣтій!
Нѣтъ сомнѣнія, ему пришлось бы вступить въ духовную вражду съ Львомъ Толстымъ, и одно зрѣлище столь титанической борьбы было бы необыкновенно поучительнымъ для исторіи.
Въ неслыханныхъ еще напряженіяхъ такихъ талантовъ, такихъ искренностей, такихъ религіозностей выяснилось бы можетъ быть нѣчто всемірно-важное. Вѣдь царство Божіе усиліемъ берется, и богатырскимъ усиліемъ; нужны сверхчеловѣческія сопротивленія, чтобы опредѣлилась побѣда одного начала надъ другимъ.
Толстой объявилъ себя безпощаднымъ врагомь исторической церкви и государства, но онъ къ сожалѣнію не встрѣтилъ себѣ ни одного сколько-нибудь внушительнаго возражателя. Всего вѣроятнѣе, что Достоевскій выступилъ бы на защиту и церкви, и государства, какъ органическихъ формъ общества, и подобно Карлейлю, сумѣлъ бы найти имъ оправданія еще неслыханной силы и глубины. Кто знаетъ,— можетъ быть одно присутствіе въ кругу литературы такого могущества, какимъ былъ Достоевскій, удержало бы Толстого на его прежней орбитѣ.
Подобно двойнымъ звѣздамъ, можетъ быть послѣдніе наши великіе идеалисты вращались бы согласно около общаго центра, около Божества, къ которому такъ тяготѣли. Трудно гадать, что было бы, но русское общество во всякомъ случаѣ потеряло въ лицѣ Достоевскаго великаго вождя, къ которому начиналъ уже прислушиваться весь свѣтъ.
Рано умеръ Достоевскій, но всо же —за 35 лѣтъ работы—онъ оставилъ огромный даръ Россіи и человѣчеству.
Удивительные романы его заслонены исторіей, но до сихъ поръ—и еще долго вглубь вѣковъ, они останутся океаномъ мысли и страстной, незамирающей жизни.
Россія XIX вѣка и, пожалуй, вся христіанская цивилизація временъ упадка едва ли могутъ быть поняты безъ изученія этого писателя: настолько глубже другихъ классиковъ онъ заглянулъ въ зачатки теперешняго разложенія.
Не говоря о Пушкинѣ, и Тургеневъ, и даже Левъ Толстой были слишкомъ здоровые художники. Достоевскій же какъ бы взялъ на себя скорбь міра и перечувствовалъ ее своими израненными нервами.
Онъ могъ описывать «Бѣдныхъ людей», «Униженныхъ и Оскорбленныхъ», потому что зналъ, что такое бѣдность п униженія, и испытывалъ ихъ почти до конца жизни.
Онъ имѣлъ право писать о преступленіи и наказаніи, прикоснувшись къ преступному міру, какъ никто.
Онъ блистательно изобразилъ бѣсовъ, вселившихся въ свиное стадо нравственно-грязныхъ людей: ему не надо было далеко искать ихъ, онъ вращался средн нихъ.
Вотъ почему, когда подъ конецъ жизни онъ пришелъ къ заповѣди: «Смиритесь, гордые! Потрудитесь, праздные!»—въ его устахъ эта заповѣдь звучала съ силою покоряющей.
Гордость и праздность — неужели это главные пороки разлагающагося христіанства?
Пожалуй, что и главные.
Ровно черезъ тридцать лѣтъ послѣ кончины нашего пророка—поглядите, что дѣлается теперь въ Петербургѣ на вершинахъ просвѣщенія...
Бунтуютъ университеты, политехникумы, женскіе курсы. Молодые люди и дѣвицы, къ которым нищій народ такъ добръ, что предоставляетъ всѣ средства знанія и всѣ способы служить родинѣ, - «бастуютъ», бродяги по аудиторіямъ съ революціонными пѣснями, кричатъ о ниспроверженіи установленной народомъ власти.
Развѣ это въ самомъ дѣлѣ не горделивое жительство молодежи и развѣ оно не осложнено другой психической болѣзнью - праздностью?
Развѣ эти гордо-лѣнивые молодые люди, которые каждый день все-таки поглощаютъ чей-то кусокъ хлѣба, заслужили хоть тѣнь права на какую-нибудь гордость?
Развѣ дѣйствительно они ужъ такъ утомлены, чтобы среди ежедневно трудящагося народа позволить себѣ произвольный отдыхъ?
Вѣди если взять любого изъ этихъ бѣсноватыхъ и спросить, какія же наконецъ у него заслуги предъ обществомъ, какіе ощутимые труды, такъ вѣдь не окажется совершенно никакихъ.
Они въ подавляющемъ большинствѣ паразиты или полу-паразиты общества, и вся производительность ихъ заключается въ органическихъ отбросахъ, какъ у дѣтей.
Они — часто на третьемъ десяткѣ жизни - все еще дѣти и только въ качествѣ таковыхъ имѣютъ право на милосердіе питающаго ихъ взрослаго поколѣнія. Но въ такомъ случаѣ откуда же сатанинская гордость этихъ ниспровергателей общества, откуда право ихъ на праздность? Встань изъ гроба Достоевскій, онъ моги бы только, какъ тридцать лѣтъ назадъ, повторить этимъ полупомѣшаннымъ: «Смиритесь, гордые! Поработайте, праздные!»
Если вдуматься въ вѣчный смыслъ смиренія христіанскаго и въ значеніе труда,— вы придете къ заключенію, что одной этой заповѣди уже достаточно для воскресенія общества.
Что значить «смирись»? Зто значить—не воображай о себѣ слишкомъ много. Измѣрь себя истинною мѣрою, не равняйся съ Богомъ. Не ты создалъ общество - не разрушай его. Оно создано неисчислимыми силами и на протяженіи тьмы вѣковъ, такъ неужели же горсточка праздныхъ молодыхъ людей, неспособная заработать себѣ обѣда, въ состояніи пересоздать міръ?
Попробовали бы, какъ предлагалъ Христосъ, прибавить себѣ самимъ хоть вершокъ роста. «Смирись»—это значитъ: не мучь себя напрасно несбыточными задачами, возьми посильный трудъ—и ты найдешь въ немъ счастье. Шить сапоги или считать на счетахъ - это вполнѣ благородная работа, если она выполняется хорошо: насколько презрѣннѣе борьба съ историческими законами, которыхъ вы еще не знаете и которыхъ праздность ваша не даетъ вамъ возможности изучить!
Призывъ Достоевскаго къ смиренію и труду относился прежде всего къ интеллигенціи, къ образованному, слишкомъ избалованному и изнѣженному кругу. Но за эти тридцать лѣтъ и широкіе простонародные слои втянулись въ ту же безумную гордость и въ ту же праздность.
Надъ православной Россіей и надъ всей развращенной цивилизаціею тяготѣетъ первородное дьявольское внушеніе: «ослушайтесь—-и будете, какъ боги», т. е. будьте гордыми и вы будете праздными.
Но поддающіеся этому искушенію народы изгоняются изъ рая жизни, они погрязаютъ въ нищетѣ, въ порокахъ, въ каиновомъ взаимоистребленіи.
За эти тридцать лѣтъ провозглашена повсюду классовая борьба, и любимымъ орудіемъ гордости является праздность.
То одна ткань общества отказывается служить, то другая, то всѣ вмѣстѣ, безумно думая, что параличъ дѣятельности оздоровляетъ и распутываетъ затрудненія.
Именно въ виду анархіи, которая такъ быстро ширится, есть особенный поводъ вспомнить великаго врага анархіи.
Онъ и изъ могилы страшенъ для нея призывомъ къ вѣчному долгу: быть скромными и трудиться честно.