Мы собирались к его родителям все утро. Гена суетился, перепроверял масло в машине, укладывал в багажник сумку с нашими вещами и пакет с городскими гостинцами — хороший чай, торт, который любил его отец. Я наблюдала за ним из окна кухни, медленно помешивая остывающий кофе в чашке. На душе было как-то муторно, словно предчувствие долгой и нудной зубной боли. Поездки к свекрови, Галине Викторовне, никогда не были для меня праздником.
Она не была злой женщиной. Нет, никогда. Наоборот, всегда подчеркнуто вежлива, сдержанно любезна. Но за этой любезностью сквозило что-то холодное, оценивающее. Будто я была невесткой, прошедшей строгий кастинг, но так и не получившей главную роль. Каждую нашу встречу я ощущала себя под микроскопом. Как я одета, как нарезала салат, тем ли тоном ответила на вопрос. За десять лет брака я так и не смогла расслабиться в ее присутствии.
— Риммочка, ты готова? — голос Гены вырвал меня из размышлений. — Папа уже звонил, ждет нас к обеду.
— Да, милый, иду, — я заставила себя улыбнуться, оставила чашку в раковине и пошла в коридор.
*Нужно просто перетерпеть эти два дня. Улыбаться, кивать, помогать на кухне и многозначительно молчать. Два дня. Всего лишь сорок восемь часов. Я смогу.*
Дорога заняла чуть больше часа. Весеннее солнце заливало салон, играло на приборной панели. Гена весело что-то рассказывал про нового коллегу на работе, а я смотрела на мелькающие за окном деревья и думала о том, что его дом — это крепость, в которой я всегда буду чужой. Их семейные шутки, понятные только им, их общие воспоминания, в которых для меня не было места. Я была пристройкой к этому монолитному зданию, симпатичной, но необязательной.
Нас встретили у калитки. Аркадий Петрович, отец Гены, — тихий, добрый мужчина с лучистыми морщинками у глаз, сразу обнял сына, а потом тепло пожал мне руку.
— Риммочка, здравствуй, как же мы рады вас видеть! Проходите скорее, стол почти накрыт.
А вот Галина Викторовна стояла на крыльце, выпрямив спину. Идеальная прическа, строгий домашний костюм. Она позволила Гене поцеловать себя в щеку, а мне лишь коротко кивнула.
— Здравствуйте. Проходите, разувайтесь у порога.
Ее голос, ровный и безэмоциональный, сразу вернул меня в привычное состояние напряжения. Я сняла ботинки и прошла в дом, который пах деревом, пирогами и едва уловимой ноткой чужого уюта. Всё было как всегда. Чистота, доведенная до стерильности. Фарфоровые статуэтки на комоде, расставленные с математической точностью. Фотографии на стенах. Большая, центральная — молодой Гена в военной форме. Рядом — вся их семья на каком-то юбилее. Нашей с Геной свадебной фотографии, которая раньше висела на самом видном месте, я почему-то не обнаружила. *Наверное, перевесили куда-то. Или просто не заметила.* Мелькнула тревожная мысль, но я тут же ее отогнала.
— Гена, проводи Римму наверх, пусть отдохнет с дороги, — распорядилась Галина Викторовна, даже не посмотрев в мою сторону. — А ты потом спустись, поможешь отцу во дворе, там нужно с теплицей разобраться.
Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице. Обычно мы останавливались в большой комнате с окном в сад, но Гена почему-то повел меня в другую, маленькую, почти кладовку с узкой кроватью и одним стулом.
— А почему мы здесь? — удивилась я. — В нашей комнате кто-то есть?
— Нет, что ты, — Гена как-то странно отвел глаза. — Мама сказала, там надо окна менять, сквозит сильно, чтобы ты не простудилась. Решила нас сюда пока.
Он говорил быстро, скомкано. Я подошла к окну. Оно выходило на глухую стену соседского сарая. В комнате было душно и пахло старыми вещами.
*Сквозит? В апреле? Вчера было плюс двадцать. Что за ерунда?*
Что-то было не так. Это чувство, похожее на тихий, назойливый звон в ушах, не покидало меня. За обедом Галина Викторовна вела себя еще более странно. Она полностью игнорировала мое присутствие, обращаясь только к сыну. Рассказывала ему о соседях, о планах на лето, о своих болячках. Словно меня за столом не было. Аркадий Петрович несколько раз пытался втянуть меня в разговор, спрашивал о моей работе, о родителях, но свекровь тут же перебивала его, уводя беседу в другое русло.
— ...вот я и говорю, Геннадий, тебе нужно больше о себе думать, — наставляла она, накладывая ему в тарелку еще один кусок мяса. — Ты у нас один. Опора и надежда.
Я сидела, молча ковыряя вилкой салат. Кусок в горло не лез. Слово «гостья», которым она меня обычно называла, сегодня ощущалось особенно остро. Я не была частью семьи. Я была просто приложением к ее сыну. Временным и, кажется, не очень удачным.
Вечером, когда мы с Геной остались одни в нашей тесной комнатке, я попыталась с ним поговорить.
— Гена, что происходит? Твоя мама сама не своя сегодня. И эта комната...
— Рим, да перестань ты, — он отмахнулся, не глядя на меня. Он листал что-то в телефоне. — У нее просто настроение плохое. Ты же знаешь, у пожилых людей так бывает. Не обращай внимания.
*Не обращать внимания? Но это не просто плохое настроение. Это что-то другое. Это похоже на спланированную акцию по моему выживанию отсюда.*
На следующий день стало только хуже. Я спустилась на кухню с желанием помочь с завтраком, но Галина Викторовна преградила мне путь.
— Не нужно, я сама. Ты иди лучше погуляй, воздухом подыши. Не мешайся под ногами.
Слово «мешайся» было сказано с таким ледяным нажимом, что у меня внутри все похолодело. Я вышла во двор. Отец Гены колол дрова. Увидев меня, он опустил топор и вытер лоб.
— Не обижайся ты на Галину, Риммочка, — сказал он тихо, почти заговорщицки. — У нее характер тяжелый. Она... переживает много.
— Переживает? О чем, Аркадий Петрович?
Он вздохнул, посмотрел на окна дома, будто боялся, что его услышат, и снова взялся за топор.
— Обо всем. О жизни, о будущем... — он неопределенно махнул рукой. — Иди, правда, прогуляйся к речке. Места у нас красивые.
Я пошла по тропинке, уводящей от дома. Каждый шаг отдалял меня от этого давящего места, и с каждым шагом я дышала все свободнее. Но тревога не уходила. Я чувствовала себя героиней какого-то плохого спектакля, где все знают сценарий, кроме меня. Я вернулась через час. Во дворе, у теплицы, стояли Гена и его мать. Они о чем-то тихо, но напряженно спорили. Я подошла ближе, прячась за разросшимся кустом сирени.
— ...я не могу так сразу, мама! — говорил Гена сдавленным голосом. — Ей нужно время дать, подготовить.
— Сколько можно готовить? — шипела Галина Викторовна. — Вся жизнь в подготовке пройдет! Ты мужчина или кто? Решил — делай! Я тебе все условия создала, все подготовила. Хватит уже за ее юбку держаться!
У меня замерло сердце. *За мою юбку? О чем они говорят? Что он должен сделать?*
Я вышла из-за куста. Они оба вздрогнули и замолчали. Гена побледнел. Галина Викторовна, наоборот, выпрямилась, и в ее глазах я увидела холодную, стальную решимость.
Она посмотрела на меня так, будто я была не просто чужой, а врагом.
Ощущение надвигающейся катастрофы стало почти физическим. Мы сели пить чай на веранде. Молчание было густым и липким. Аркадий Петрович нервно стучал пальцами по столу, Гена смотрел в свою чашку, будто пытался разглядеть там ответы на все вопросы. Я чувствовала себя подсудимой, ожидающей приговора. Наконец я не выдержала.
— Галина Викторовна, Геннадий, может, вы мне все-таки объясните, что здесь происходит? — мой голос прозвучал на удивление твердо. — Я чувствую себя лишней. Если я чем-то мешаю, просто скажите.
Гена поднял на меня испуганные глаза, хотел что-то сказать, но его мать его опередила. Она медленно, с расстановкой, поставила свою чашку на блюдце. Звук фарфора о фарфор в оглушительной тишине прозвучал как выстрел.
— Хорошо, — сказала она ледяным тоном, глядя мне прямо в глаза. — Раз уж ты сама спросила. Мы с сыном решили, что ему пора возвращаться домой. В семью.
Я не поняла.
— В смысле, возвращаться? Мы и так приехали...
И тут она произнесла фразу, которая разделила мою жизнь на «до» и «после». Она обвела взглядом веранду, сад, дом, а потом снова впилась в меня своим стальным взглядом.
— Этот дом **мой**. А ты здесь никто.
Время застыло. Я слышала жужжание пчелы над банкой с вареньем. Видела, как по щеке Аркадия Петровича медленно ползет слеза. Видела, как Гена вжал голову в плечи, превратившись в нашкодившего школьника. А я… я не чувствовала ничего. Только оглушающую пустоту.
— Что? — переспросила я шепотом, хотя прекрасно все расслышала.
— Что слышала! — отрезала Галина Викторовна, входя в раж. — Его место здесь, рядом с матерью. А не с тобой, в вашем бетонном скворечнике. Я ему уже и невесту присмотрела. Зоечка, дочка Марии Павловны. Порядочная девушка, из хорошей семьи, здоровая. Не то что некоторые...
Она бросила на меня презрительный взгляд. Я обернулась к Гене. Ждала, что он сейчас вскочит, ударит кулаком по столу, закричит на мать, схватит меня за руку и увезет из этого сумасшедшего дома.
Но он молчал. Он просто сидел и смотрел на свои руки.
— Гена? — мой голос дрогнул. — Это правда?
Он медленно поднял на меня глаза, полные вины и какой-то жалкой мольбы.
— Римма… я хотел тебе сказать… не так… я хотел поговорить…
И в этот момент я все поняла. Он знал. Он все знал. Этот спектакль, эта тесная комнатка, эти разговоры за моей спиной — он был не просто зрителем. Он был соучастником.
Вдруг Аркадий Петрович резко встал, опрокинув стул.
— Галина, ты с ума сошла! — закричал он, и я впервые увидела его в такой ярости. — Что ты творишь?! Разрушить семью сына?!
— Я спасаю его! — взвизгнула она в ответ. — От нее! Она ему всю жизнь испортит!
— Это ты ему жизнь портишь! — не унимался старик. Он повернулся ко мне, и его лицо было искажено болью. — Прости нас, Риммочка. Она в последнее время совсем… Она ведь и деньги наши общие без спроса взяла. Сказала, Гене на «новое начало». Все со счетов сняла, что мы на старость копили. Я только вчера узнал…
Новый удар. Еще один. Оказывается, это была не просто прихоть. Это была целая операция, тщательно спланированная и профинансированная. Мой муж, моя свекровь — они предали меня вместе. А свекор, добрый и тихий, был такой же жертвой, как и я.
Я медленно встала. Ноги были ватными, но держали. Внутри больше не было боли. Только холод. Ледяное, кристально чистое спокойствие. Я развернулась и молча пошла в дом. Не было ни слез, ни истерики. Просто абсолютная ясность. Я механически сложила свои немногочисленные вещи в сумку, проверила, не забыла ли зарядку от телефона. На автомате. Будто не со мной это все происходило.
Я спустилась вниз. Они так и стояли на веранде. Галина Викторовна — с победным видом, Аркадий Петрович — с убитым. А Гена… он просто стоял между ними, растерянный и жалкий. Я прошла мимо них, не сказав ни слова. Открыла входную дверь.
— Римма, постой! — крикнул он мне в спину. — Куда ты? Давай я тебя отвезу!
Я остановилась на крыльце и обернулась. Посмотрела на него долго-долго. На человека, с которым прожила десять лет. И не увидела ничего. Пустота.
— Не надо, — сказала я тихо, но отчетливо. — Я вызову такси.
Он сделал шаг ко мне, протянул руку.
— Римма, прости… я…
— Не трогай меня, — мой голос был чужим, безжизненным.
Я спустилась с крыльца и пошла по дорожке к калитке. За спиной слышались их приглушенные голоса, какой-то спор. Но мне было уже все равно. Я открыла калитку и вышла на пыльную проселочную дорогу. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные, персиковые тона. Было очень тихо, только пели птицы. Я шла, не оглядываясь, и с каждым шагом тяжесть, давившая на меня все эти годы, спадала. Я больше не была «невесткой», «гостьей», «приложением». Я снова была просто собой. И пусть впереди была полная неизвестность, впервые за долгое время я почувствовала, что дышу полной грудью.