— Мне вниз, я вещи не подниму! — сказала она и бухнулась на мою полку так, будто именно её и ждала эта постель.
Я застыла с билетом в руках. Женщина — лет пятьдесят пять, крепкая, в яркой кофте и с двумя огромными баулами, которые уже наполовину перекрыли проход. Она поправила платок, вздохнула тяжело и посмотрела на меня:
— Ну чего ты стоишь? Я вещи поднять не могу. Ты молодая, прыгай наверх.
— Простите, — сказала я, — это моё место.
— Девочка, ну ты же видишь, — она хлопнула ладонью по баулу, — мне тяжело. Я после рынка, у меня тут картошка, яблоки, ещё ткань. Килограммов сорок. Как я это наверх потащу? Я ж умру.
— А я при чём? — спросила я. — У меня билет на нижнюю.
— Ты что, бессердечная? — прищурилась она. — Я женщина в возрасте. Уступи.
Я опустила сумку на пол и сказала:
— Я не против помочь поднять ваши вещи. Но место — моё.
— Ты смеёшься? — она вскинулась. — Я тебе что, враг? Я же по-человечески. С баулами мне вниз надо!
Соседка сверху, молоденькая девчонка с косой, высунулась и сказала:
— Тётенька, это место девушки. У вас какое по билету?
Женщина махнула рукой:
— Да у меня верхняя, но я не полезу туда. Мне тяжело.
— Тогда надо было покупать нижнюю, — сказала я.
— Их не было! — взорвалась она. — Но я же не виновата. Что теперь, помирать?
Сосед с боковой, дед в кепке, щёлкал семечки и хмыкнул:
— Никто не виноват, но чужое занимать — последнее дело.
Женщина подняла на него глаза:
— Дед, ну ты что, не понимаешь? У тебя ж спина болит, небось. Вот и у меня болит. Чего ты лезешь?
— Я лезу потому, что совесть есть, — сказал дед.
Я глубоко вдохнула:
— Тётенька, давайте так. Я помогу поднять ваши баулы. Я даже сама их поставлю на верхнюю. Но место вы займёте своё.
— Я не полезу туда! — упёрлась она. — Сумки мои тяжёлые, я туда не залезу. Всё, решила — буду тут.
Я подняла билет:
— У меня нижняя по билету. Вы сейчас сидите на моём. Если не уйдёте, я позову проводницу.
— Зови! — с вызовом сказала она. — Посмотрим, что она скажет.
Я пошла за проводницей. Та пришла быстро, с чайником в руке.
— Что у нас?
— Женщина заняла мою нижнюю, — объясняю. — У неё верхняя, но говорит, что вещи тяжёлые.
Проводница посмотрела на баулы, потом на женщину:
— Место у вас какое?
— Верхнее, — нехотя призналась та.
— Тогда туда и идите. Помочь поднять вещи?
— Мне вниз надо! — снова начала она. — У меня баулы, у меня давление, у меня годы.
— У всех свои баулы и свои годы, — сказала проводница. — Нижняя занята по билету. Освобождайте.
Женщина вздохнула, но не двинулась.
— Девка бессердечная, — процедила она. — Уступить старшей не может.
Я не выдержала:
— Я могу помочь поднять ваши вещи. Но спать на своей полке буду я.
Соседи переглянулись, кто-то усмехнулся. Проводница поставила чайник на стол и сказала:
— Всё, хватит. Либо убираете вещи и занимаете своё место, либо я составляю акт.
Женщина шумно поднялась, взяла один баул, с трудом поставила на ступеньку. Я подошла:
— Давайте помогу.
— Не надо! — отмахнулась она. — Ещё скажешь потом, что я тебя заставила.
Но я всё равно подхватила второй баул и закинула его наверх. Она, ворча, забралась на полку, тяжело вздыхая на каждой ступеньке.
— Вот, — сказала она сверху. — Теперь если я ночью упаду — на вашей совести.
— Если вы ночью упадёте, это потому, что не привязали сумку, — ответила я. — А не потому, что я своё место заняла.
Она что-то буркнула, укрылась одеялом и отвернулась к стенке.
Весь вечер она время от времени спускалась — то за водой, то за пакетом, то просто так, будто проверить, не передумала ли я. Каждый раз бросала на меня взгляд: «Вот, смотри, мне плохо, а ты виновата».
А я сидела на своей нижней, пила чай и думала: в плацкарте всегда одно и то же. У каждого свой аргумент — «у меня кот», «я уважаемый», «я высокий», «я с баулами». И каждый раз приходится говорить простое слово: «нет». Потому что иначе твоя полка перестаёт быть твоей.
И поезд стучал, словно подтверждал: «на сво-ём, на сво-ём, на сво-ём».