Некоторые тексты, в особенности стихотворные, завораживают, даже если смысл ускользает. Вопреки расхожему мнению, непонимание смысла не есть причина «заворожённости». Дело не в языковой вязи и изысках. «Пророк» А.С. Пушкина впечатляет и заставляет трепетать сильнее, когда сопоставляешь его с Книгой пророка[1] Исайи и Кораном. «Второе пришествие» Уильяма Йейтса ошеломляет и тех, кто ни разу не открывал Апокалипсис[2] и Книгу пророка Даниила. Но если открывал, ошеломляет десятикратно. Эмоции богаче, когда понимаешь, о чем речь.
АНТОН МЕРЖИЕВСКИЙ
Язык – дом бытия.[3]
Мартин Хайдеггер
Порой литературного и исторического контекста недостаточно, чтобы осознать глубину и прелесть литературного произведения, впечатлившего на уровне эмоций. Требуется некоторое знакомство с философскими концепциями и категориями. Иногда (хотя на самом деле – часто) философский дискурс заложен в там, где его никак не ожидаешь встретить. Таковы «Винни-Пух» и «Дом на Пуховой опушке»[4] А.А. Милна, переведенные под общим названием «Винни-Пух и все-все-все»[5] Борисом Владимировичем Заходером.
Долгое время Винни-Пухи, что милновский в англоязычных странах, что заходеровский у нас, считались сугубо детскими книжками. Формированию такого отношения немало способствовали мультфильмы: диснеевская франшиза, которая тянется с 60-х годов прошлого века (если верить Википедии) по настоящее время, и великолепная трилогия, созданная режиссером Федром Хитруком (третья часть в сотрудничестве с режиссером Геннадием Сокольским) на студии «Союзмультфильм»[6] (1969-1972 гг.). Но еще задолго до появления анимационных версий Винни-Пуха, А.А. Милн жаловался, что критики и публика воспринимают его исключительно в качестве детского писателя.
В этом плане намного больше повезло другой классике английской «детской» литературы, «Алисе в стране чудес» и «Алисе в Зазеркалье» Чарльза Лютвиджа Доджсона aka Льюиса Кэрролла[7]. Насыщенная математическими и логическими парадоксами, переполненная прозрачными философскими аллюзиями и лингвистическими играми, Алиса сразу подверглась многочисленным интерпретациям, стала объектом пристального и доброжелательного внимания взрослых – лингвистов, логиков, философов различных направлений, математиков и пр. А дети-то «Алису в стране чудес» и, тем более, «Алису в Зазеркалье» не очень любят и читают неохотно[8]. Неподготовленному читателю (каковым ребенок является по определению) Алиса «заходит» либо в адаптированном виде, либо в сопровождении толкового взрослого.
Не то с Винни-Пухом. Его философский фундамент и инструментарий далеко не очевидны, они скрыты завесой вызывающего умиление, псевдонаивного детского способа постижения мира и восприятия, развернутых в книге. Но согласно закону Геккеля-Мюллера, онтогенез в определенной степени повторяет филогенез. Если транслировать этот закон на Винни-Пуха, то он, как философ и поэт (коим, безусловно является) воспроизводит (в книжке «изобретает») способы постижения и творчества, которые были на острие интеллектуальной мысли во времена А.А. Милна, т.е. в первой трети XX века.
Вероятно, первым это заметил, и уж точно первым представил широкой публике филолог и философ В.П. Руднев в своей замечательной работе «Винни-Пух и философия обыденного языка»[9]. Помогло автору[10] знание трудов Фреге, Карнапа, Кларенса Льюиса, Джона Остина, Куайна, фон Вригта, Хинтикки, Крипке, - признанных классиков алгебры логики, логической семантики, модальной логики, аналитической философии, теории речевых актов и др.
В.П. Руднев совершенно справедливо постулировал, что Winnie-the-Pooh А.А. Милна и Винни-Пух Бориса Заходера – это разные тексты о разном, а отнюдь не перевод первого вторым. Предметом же исследования Руднева стал конкретно текст А.А. Милна.
Между тем, текст Бориса Заходера заслуживает не менее пристального внимания. Рассмотрим условно философским взглядом только небольшой пример, одно из завораживающих стихотворений Вини-Пуха[11]. Речь пойдет не о литературоведческом, филологическом или лингвистическом анализе, а о философском дискурсе, который в силу своей природы изначально сокрыт, но вполне доступен для исследования. Зыбкое очарование, придаваемое дискурсом произведению, не пропадает, а кратно усиливается после того, как он выявлен.
Для знающих английский язык, вот оригинал А.А. Милна:
Lines written by a bear of very little brain
On Monday, when the sun is hot
I wonder to myself a lot:
“Now is it true, or is it not,”
“That what is which and which is what?”
On Tuesday, when it hails and snows,
The feeling on me grows and grows
That hardly anybody knows
If those are these or these are those.
On Wednesday, when the sky is blue,
And I have nothing else to do,
I sometimes wonder if it’s true
That who is what and what is who.
On Thursday, when it starts to freeze
And hoar-frost twinkles on the trees,
How very readily one sees
That these are whose - but whose are these?
On Friday…
А вот стихотворение Б. Заходера:
Строки, сочиненные медведем с опилками в голове[12]
На днях, не знаю сам зачем,
Зашел я в незнакомый дом,
Мне захотелось Кое с Кем
Потолковать о Том о Сем.
Я рассказал им, Кто, Когда,
И Почему, и Отчего,
Сказал Откуда и Куда,
И Как, и Где, и Для Чего;
Что было Раньше, что Потом,
И Кто Кого, и Что к Чему,
И что подумали о Том,
И Если Нет, То Почему?
Когда мне не хватало слов,
Я добавлял то «Ах», то «Эх»,
И «Так сказать», и «Будь здоров»,
И «Ну и ну!», и «Просто смех!».
Когда ж закончил я рассказ,
То кое-кто спросил: «И все?
Ты говорил тут целый час,
А рассказал ни то ни се!.. -
Тогда…
В общем-то, вполне очевидно, что стихотворение Б. Заходера – самостоятельное произведение, а не перевод.
У А.А. Милна читателю представлено хронологическое развертывание в течение недели, от понедельника к пятнице. У Б. Заходера все действие укладывается в один час («ты говорил тут целый час»), соблюдено единство времени, места и действия по аристотелевскому канону[13]. При этом вся триада имеет псевдонеопределенный характер («на днях», «незнакомый дом», загадочный монолог «ни то ни се»), она сокрыта от читателя, но можно подозревать, что не от Винни-Пуха. Вообще же прозрачность произведения А.А. Милна и загадочность (а, может быть, даже сакральность!) произведения Б. Заходера – принципиальное отличие, которое первым бросается в глаза.
Кроме того, нельзя не заметить, что герой А.А. Милна ведет внутренний диалог, (осуществляет внутреннюю речь), мысленный разговор человека с самим собой, который, согласно концепции Л.С Выготского[14], возникает из «эгоцентрической» речи ребенка. А.А. Милн, как положено истинному писателю и поэту, уловил безусловное значение внутреннего диалога для еще формирующейся личности за несколько лет до того, как Л.С. Выготский сформулировал концепцию (в СССР, а когда еще она дошла до Англии). Это прекрасный пример т.н. художественного предвидения. Хорошие идеи, как правило, «носятся в воздухе» и тонко чувствующие творцы их «схватывают».
Винни-Пух Б. Заходера уже взрослый, если можно так выразиться, он притворяется ребенком. Это чувствуется по интонациям, пронизывающим всю книгу. В рассматриваемом стихотворении Винни, в отличие от Winnie, произносит монолог перед несколькими («я рассказал им») неизвестными нам, но (вероятно) известными ему визави и вступает с ними в коммуникацию. Смысл этой коммуникации Пух, кажется, специально от нас прячет.
Еще один важный момент: герой Б. Заходера использует в своем монологе незначимые междометия и вводные слова, маскируя, но, одновременно, оттеняя загадочность повествования. Пока остается открытым вопрос, для чего ему это нужно, поскольку оговорка «не хватало слов» ничего не проясняет: а почему не хватало, собственно?
Несмотря на созданную для читателя атмосферу загадочности, неопределенности времени («тот день»), места («незнакомый дом») и действия («не знаю сам зачем»), неопределенность ложная. Для самого протагониста её не существует (вернее, она совершенно другого рода и связана как раз с тем, что ему приходится заполнять речь междометиями и пр.). На данное обстоятельство указывает знакомство протагониста со своими визави – это «Кое-кто», а не «Некто». Более того, неопределенность сразу дезавуируется: «мне захотелось Кое с Кем потолковать о Том о Сем». Винни-Пух намекает читателю: он-то знает, что происходит. Это не загадка, а тайна.
Стержень всего повествования – рассказ протагониста, в котором он раскрывает множество обстоятельств некоего скрытого от нас процесса (субъекта – Кто, время – Когда, причину – Почему, начальное состояние – Отчего (От Чего), направленность – Откуда и Куда, и пр. и пр.), но раскрывает своим визави, а не читателю. Таинственность нагнетается.
Однако в конце обнаруживается, что рассказ Винни-Пуха не полон, суть процесса не раскрыта, что он и признает («не хватало слов»). Несмотря описание имплицитных обстоятельств, герою приходится заполнять пустоты незначащими вводными словами и междометиями («Ах», «Так сказать» и пр.). В результате…
… структура рассказа закольцовывается, Винни-Пух хотел «потолковать о Том о Сем», но «рассказал ни то ни се!». Происходит даже своеобразный срыв в бездну, о чем можно судить, поскольку вначале «То и Се» обозначается с заглавной буквы, а в итоге «ни то ни се» со строчной. Цель не достигнута, она по-прежнему бесконечно далека, действие замкнулось и вырваться из замкнутого круга пока не удается. Выход только намечается, но драматически обрывается - «Тогда…» - и остается скрытым от читателя и, вероятно, от самого Винни-Пуха.
Здесь уместно спросить: а что это было вообще? На какую тайну указывает плюшевый поэт?
Вопросительные слова, используемые Винни-Пухом, передают те самые вопросы, которые формулирует любой исследователь, стремящийся дать описание какому-либо фрагменту Бытия или даже Бытию в целом; конкретно в данном случае речь идет не о метафизическом Бытии, а о Бытии в становлении и развитии (Раньше и Потом, Кто Кого, Что к Чему). Винни-Пух даже представляет своими визави различные интерпретации Бытия (Что подумали о Том, И Если Нет, То Почему?).
Но единственное имеющееся у человека средство описания структуры Бытия, его познания, а не простого восприятия – это язык; специальный язык той или иной науки, формальный язык (логики, математики и др.) и, разумеется естественный, он же «обыденный» язык. Последним как раз пользуется Винни-Пух. Как философ и поэт (а он вдумчивый философ и виртуозный поэт) пользуется превосходно, это его орудие par excellence. Язык же не только средство познания и описания. Одновременно он накладывает ограничения, заложенные в собственной природе.
Благодаря Иммануилу Канту мы знаем, что «вещь в себе» недоступна нашему восприятию. Точно так же, благодаря Гёделю[15], мы знаем, что любой язык как система неполон, и, значит, принципиально не охватывает полноту Бытия. Вот почему Вини-Пуху «не хватало слов», вот почему пришлось прибегать к незначащим междометиям – это происходило в те моменты, когда он сталкивался с недоступной Языку частью Бытия.
Мы не знаем, какой выход пытался найти Винни-Пух в своём "Тогда...". Возможно, он хотел обратиться к метаязыку в духе А. Тарского или Р. Барта (если так, на этом пути его ждало глубокое разочарование[16]). В любом случае, перед нами не констатация бессилия, а вызов, осознанный и принятый исследователем и творцом.
А в каких еще неожиданных произведениях вы ощущаете скрытый дискурс? Пишите в комментариях, разберем вместе.
PS. Закладывал ли Борис Владимирович Заходер конкретное философское содержание в свое произведение, вопрос праздный. Важно то, что оно там есть. Поэту не обязательно осознавать те идеи, которые витают вокруг него, ему нужно их уловить и передать их в художественной форме. А вот читателю желательно подходить к хорошим текстам вдумчиво, ведь тогда удовольствие от чтения становится таким, что буквально дух захватывает. Даже если это «всего лишь детская книжка».
PPS. Когда Кузьма Петров-Водкин выставил своё великое полотно «Купание красного коня» в 1912 году, публика одолела его вопросами: о чем картина, что предрекает нам? Художник отнекивался. Когда через 2 года полыхнула Первая мировая война, он, говорят, стал указывать: вот же оно, об этом. Когда еще через 3 года последовали одна за другой Февральская и Великая Октябрьская революции, Петров-Водкин, говорят, стал утверждать: ошибочка вышла, картина об этом. Не надо требовать от художника объяснений, о чем его произведение. Просто читайте, смотрите, слушайте, но не забывайте думать.
******************************************************************************************
[1] Для интересующихся, см. Ветхий Завет, Книга Исайи, глава 6
[2] Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис) – последняя книга Нового Завета
[3] Die Sprache ist das Haus des Seins (нем.) – тезис Мартина Хайдеггера, впервые сформулированный в лекции «Письмо о гуманизме» (1947 год)
[4] Winnie-the-Pooh (1926) и The House at Pooh Comer (1929)
[5] Винни-Пух и все-все-все. Перевод Б. Заходера. Первое издание: «Детский мир», 1960
[6] Сценарии Федора Хитрука и Бориса Заходера. Озвучил персонажа Винни-Пуха великолепный Евгений Леонов
[7] Alice’s Adventures in Wonderland (Alice in Wonderland) (1865) и Through the Looking-Glass, and What Alice Found There (1871)
[8] По этому поводу на просторах Рунета множество публикаций и обсуждений, в том числе – психологов и пользователей-родителей
[9] Руднев В.П. Винни-Пух и философия обыденного языка (1994). Книга выдержала уже 4 издания, последнее в 2020 году (издательство «Академический проект»)
[10] По собственному признанию В.П. Руднева в Предисловии к 3-му изданию книги (2010)
[11] Винни-Пух и все-все-все. Глава седьмая, в которой Кенга и Крошка Ру появляются в лесу, а Пятачок принимает ванну
[12] Да-да, опилки в голове Винни-Пуха – это вклад Б. Заходера в образ. У милновского Winnie никаких опилок не предусмотрено
[13] Аристотель не формулировал канон единства времени, места и действия в драматургии в строгом виде. Это было сделано в эпоху классицизма в XVI-XVII вв. Правило единства времени было предложено комментаторами Аристотеля Б. Ломбарди и В. Маджи в сочинении «Общепонятные объяснения к книге Аристотеля о поэтике» (1550), единство места еще позже. Сам же Аристотель в «Поэтике» указывал только на единство действия как на обязательное условие. Однако, теоретики классицизма, создавая и объединяя триаду, безусловно, опирались на аристотелевскую «Поэтику»
[14] Выготский Л.С. Мышление и речь (1934).
[15] Речь, конечно, о фундаментальной теореме Гёделя о неполноте (1931)
[16] Метаязык Тарского хорошо работает, когда нужно разобраться с теми или иными парадоксами или противоречиями, но он сам по себе тоже неполон. Метаязык Барта годится для поиска (скорее и чаще – конструирования) неких «сокрытых смыслов» в ограниченных фрагментах текстов, но не для исследования и описания реальности