— Ты не должна была рожать, — сказала мать и отвернулась к окну. Ее голос, сухой и резкий, как треснувшая ветка, повис в комнате. Сквозь тонкие занавески пробивался серый свет ноябрьского утра, и тени от голых веток тополя за окном дрожали на ее лице.
Катя сидела за кухонным столом, сжимая в руках чашку с остывшим чаем. Ложка звякнула о блюдце, когда она попыталась поставить чашку, но пальцы дрогнули. Она не подняла глаз. Не ответила. Только губы сжались в тонкую линию, будто она боялась, что слова вырвутся сами.
— Слышишь, что я говорю? — мать повернулась, ее глаза, выцветшие от времени, но все еще острые, впились в дочь. — Тебе тридцать семь, Кать. Тридцать семь! А ты как девчонка, витаешь в облаках. Ребенок в твоем возрасте — это безумие.
Катя наконец посмотрела на мать. Лицо ее было бледным, но не от страха, а от усталости. Последние месяцы выжали из нее все силы: анализы, очереди в поликлинике, бесконечные вопросы врачей. И вот теперь — этот разговор.
— Мам, я не хочу это обсуждать, — тихо сказала она. — Решение принято.
— Решение! — мать фыркнула, откидывая назад прядь седых волос. — Решение она приняла. А о чем ты думала, когда рожать решила? Кто его растить будет? Ты одна, без мужа, без работы нормальной. Или ты думаешь, я в семьдесят лет за внуком бегать стану?
Катя встала, поставила чашку в раковину. Вода из крана текла тонкой струйкой, и она смотрела на нее, будто это могло заглушить слова матери. Но те все равно пробивались, как иглы.
— Я справлюсь, — сказала она, не оборачиваясь. — Всегда справлялась.
— Справлялась она, — мать подошла ближе, ее тапочки шаркали по линолеуму. — А как ты справишься, когда на памперсы денег не хватит? Или на молоко? Ты хоть представляешь, сколько это стоит? А если он болеть начнет? Ты же не потянешь, Кать.
Катя повернулась, ее глаза вспыхнули.
— Хватит, мама. Я все знаю. Я считала, я думала, я взвешивала. Это мой ребенок. Мой выбор.
Мать замолчала, но ненадолго. Она скрестила руки на груди, ее тонкие губы искривились.
— Твой выбор, — повторила она, словно пробуя слова на вкус. — А что твой выбор мне дал? Всю жизнь я за тебя тянула. Школа, институт, твои вечные романы, которые ни к чему не привели. А теперь еще и это.
Катя почувствовала, как горло сжалось. Она хотела ответить, но слова застряли. Вместо этого она взяла куртку с вешалки и направилась к двери.
— Я в магазин, — бросила она, не глядя на мать. — Вернусь через час.
Дверь хлопнула. На лестничной площадке пахло сыростью и чем-то кислым. Катя спускалась медленно, держась за перила. Живот, уже заметно округлившийся, тянул вниз, и каждый шаг отзывался легкой болью в пояснице. На улице было холодно, ветер гнал по асфальту сухие листья. Она натянула шапку и пошла к магазину, стараясь не думать о словах матери. Но они крутились в голове, как заезженная пластинка.
В магазине было шумно. Тележки скрипели, кассирша громко переговаривалась с охранником. Катя взяла корзину, положила туда молоко, хлеб, пару пачек макарон. На кассе она заметила, как женщина за соседним прилавком внимательно смотрит на нее. Лет пятидесяти, в ярком красном пальто, с аккуратно уложенными волосами. Их глаза встретились, и женщина улыбнулась.
— Скоро? — спросила она, кивнув на Катин живот.
Катя растерялась, но кивнула.
— В апреле.
— Ой, как здорово! — женщина просияла. — Первый?
— Да.
— Самое лучшее, что в жизни бывает, — сказала она, и в ее голосе было столько тепла, что Катя невольно улыбнулась в ответ. — Моя дочка вот тоже скоро рожает. Второго уже. А я до сих пор помню, как свою первую держала. Это счастье ни с чем не сравнить.
Катя кивнула, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое. Она пробормотала «спасибо» и поспешила к кассе. Но слова женщины остались с ней, как маленький огонек в холодный день.
Дома мать сидела на диване с вязанием в руках. Спицы постукивали, но глаза ее были прикованы к телевизору, где шел какой-то сериал. Катя молча разобрала продукты, поставила чайник. Тишина в квартире была тяжелой, как перед грозой.
— Я суп сварю, — наконец сказала она. — Будешь?
Мать не ответила, только сильнее сжала спицы. Катя вздохнула и начала резать картошку. Нож скользил по овощам, и каждый звук казался громче обычного. Она ждала, что мать что-то скажет, но та молчала.
— Мам, — Катя повернулась, вытирая руки о полотенце. — Почему ты так? Я же не враг тебе.
Мать подняла глаза. В них было что-то новое — не злость, а усталость, смешанная с чем-то похожим на страх.
— Потому что я знаю, как это бывает, — сказала она тихо. — Я одна тебя растила. Отец твой сбежал, когда тебе год был. Я ночами не спала, работала на двух работах, чтобы ты в обносках не ходила. И что? Ты думаешь, я хочу, чтобы ты так же мучилась?
Катя замерла. Она знала эту историю, но мать редко говорила о ней так открыто. Обычно это были короткие упоминания, брошенные с горечью, но сейчас в ее голосе было что-то другое.
— Я не ты, — сказала Катя. — И времена другие. Я справлюсь.
— Справлюсь, справлюсь, — мать покачала головой. — Ты думаешь, я не хотела справиться? Думаешь, я не мечтала о лучшей жизни? А потом ты родилась, и все мои мечты закончились.
Катя почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она положила нож на стол и села напротив матери.
— То есть я — твоя ошибка? — голос ее дрожал, но она не отводила взгляд.
Мать молчала, глядя в пол. Потом медленно кивнула.
— Не ошибка. Но... тяжелый выбор. Я не хотела, чтобы ты повторила мою судьбу.
Катя встала, подошла к окну. За стеклом шел мелкий дождь, и капли стекали по стеклу, как слезы. Она не знала, что сказать. Все слова казались либо слишком резкими, либо слишком слабыми.
— Я не повторю, — наконец сказала она. — Я хочу этого ребенка. И я не одна.
Мать подняла брови.
— Не одна? Это кто же? Тот твой... как его... Сергей? Который через месяц сбежал, как только ты про беременность сказала?
— Нет, — Катя покачала головой. — Я сама. Я достаточно сильная, чтобы быть одна.
Мать фыркнула, но в этот раз в ее голосе было меньше яда.
— Сильная она. Посмотрим, как ты запоешь, когда ночи напролет спать не будешь.
Катя не ответила. Она вернулась к плите, засыпала картошку в кипящую воду. Запах супа начал наполнять кухню, и это было единственное, что приносило хоть какое-то успокоение.
На следующий день Катя пошла на курсы для будущих мам. В небольшом помещении пахло лавандой, и женщина-инструктор, улыбчивая и круглолицая, рассказывала о дыхательных техниках. Катя сидела в углу, слушала вполуха, но больше думала о вчерашнем разговоре. Другие женщины, все моложе ее, шутили, делились историями о своих мужьях, о том, как выбирают коляски. Катя чувствовала себя чужой, но не из-за возраста, а из-за того, что у нее не было ни мужа, ни поддержки. Только этот ребенок, которого она уже любила, хотя еще не видела.
— А вы как готовитесь? — вдруг спросила соседка, молодая девушка с яркими серьгами.
Катя растерялась.
— Да как-то... потихоньку. Книжки читаю, курсы вот эти.
— А муж помогает? — девушка улыбнулась, но в ее глазах не было любопытства, только доброта.
— Мужа нет, — Катя пожала плечами, стараясь говорить легко. — Но я справлюсь.
Девушка кивнула, не задавая лишних вопросов. И это было приятно — не оправдываться, не объяснять.
Вечером, вернувшись домой, Катя застала мать за уборкой. Та протирала пыль с полок, что делала редко, и напевала что-то под нос. Это было так неожиданно, что Катя остановилась в дверях.
— Ты чего? — спросила она.
— Ничего, — мать бросила взгляд через плечо. — Решила порядок навести. А то бардак развела.
Катя улыбнулась. Может, это был маленький шаг к примирению. Она сняла пальто, повесила его на вешалку и пошла помогать. Они работали молча, но в этом молчании не было прежней тяжести. Мать даже поставила чайник, и они сели пить чай, как раньше, когда Катя была маленькой.
— Помнишь, как ты в садике платье порвала? — вдруг сказала мать, глядя в чашку. — Прибежала ко мне, ревешь, а я тебя обняла и говорю: «Ничего, зашьем». И зашила ведь.
Катя кивнула, чувствуя, как горло снова сжимается.
— Помню.
— Я всегда за тебя боялась, Кать, — мать подняла глаза. — И сейчас боюсь. Но... если ты так решила, я помогу. Только не думай, что я буду за тобой бегать. Сама все делай.
Катя улыбнулась, на этот раз искренне.
— Спасибо, мам.
Прошло несколько недель. Катя ходила на работу — в маленький офис, где она вела бухгалтерию для небольшой фирмы. Коллеги, узнав о ее положении, начали относиться к ней с какой-то осторожной теплотой. Одна из них, Света, даже подарила вязаные пинетки, которые сделала сама. Катя держала их в руках, и ей казалось, что это не просто нитки, а что-то большее — знак, что все будет хорошо.
Дома мать стала мягче. Она все еще ворчала, но теперь это было больше по привычке. Иногда она приносила с рынка яблоки или готовила Катин любимый борщ. Однажды, когда Катя вернулась с работы, она застала мать за шитьем. На столе лежала маленькая пеленка с вышитыми ромашками.
— Это что? — Катя замерла.
— Да так, — мать пожала плечами, не глядя на нее. — Нашла старую ткань, решила попробовать. Руки помнят.
Катя подошла, обняла мать. Та сначала напряглась, но потом расслабилась, похлопала дочь по спине.
— Не реви, — буркнула она. — А то пеленку замочишь.
Катя засмеялась, вытирая глаза. Впервые за долгое время ей было легко.
Когда пришло время рожать, Катя была готова. Она собрала сумку, проверила все документы. Мать, к ее удивлению, поехала с ней в роддом. Сидела в коридоре, пока Катя была в палате, и даже не ворчала, когда медсестра попросила ее подождать. Когда Катя впервые взяла на руки сына, она почувствовала, что все, через что она прошла — слова матери, сомнения, страх — было не зря. Маленькое теплое тельце, доверчиво прижавшееся к ней, было важнее всего.
Мать вошла в палату, посмотрела на внука. Ее лицо смягчилось, и она протянула руку, осторожно коснувшись крохотной ладошки.
— Похож на тебя, — сказала она. — Такой же упрямый взгляд.
Катя улыбнулась.
— Это хорошо.
Дома, когда они вернулись, мать взяла на себя часть забот. Она качала коляску, пока Катя спала, готовила еду, даже пела колыбельные, хотя голос у нее был хрипловатый. Катя смотрела на нее и думала, что, может быть, мать тоже меняется. Как и она сама.
Однажды вечером, когда сын спал, а за окном шел снег, Катя сидела на кухне с матерью. Они пили чай, и в тишине было что-то уютное, родное.
— Знаешь, мам, — сказала Катя, глядя на заснеженное окно. — Я боялась, что не справлюсь. Но теперь я знаю, что смогу. Потому что у меня есть ты. И он.
Мать посмотрела на нее, и в ее глазах мелькнула улыбка.
— Ну, раз так, то ладно. Только не думай, что я теперь вечно с ним возиться буду.
Катя засмеялась. За окном падал снег, и в маленькой квартире было тепло. Не только от батареи, но и от того, что они были вместе. Неидеальные, со своими страхами и ошибками, но вместе.