Но почему же тогда сентябрьскими деньками о Картошке с тёплой улыбкой вспоминают многие студенты 70-х, 80-х годов прошлого века?
Почему много лет меня не покидает ощущение, что находиться в это время в городе странно, странно не видеть покрывающихся разноцветными красками лесов, не подрагивать от утреннего холода, не носить ватник?
Почему каждый год в полночь с 30-го сентября на 1 октября мои друзья-однокурсники традиционно созваниваются: «Октябрь уж наступил – уж роща отряхает…»? Это – в память о нашей первой Картошке! Её и вспоминаем!
Так что же это за приключение, которому и названия-то нет? Что там могло быть такого, что на всю жизнь осталось в памяти как яркое событие?
Это называется: поездка на Картошку. Именно так, с заглавной буквы, поскольку речь не о корнеплоде, а о некоем особом времяпрепровождении. Или, как определил это действо А.Чудаков (лауреат премии "Русский Букер десятилетия" за роман "Ложится мгла на старые ступени"): НАКАРТОШКУ. Вот так, одним словом. Как ни крути, но адекватного понятия, отражающего суть явления, так и не нашлось. Но смысл от этого не меняется.
Что же представляли собой поездки на Картошку?
В сентябре студенты младших курсов Московского университета и других вузов направлялись на помощь труженикам народного хозяйства. Будущие физики, философы, психологи, математики и прочие интеллектуалы осваивали сортировщиков на комбайнах, грузчиков и сборщиков картошки. Поездка на картошку (в отличие от ССО), не предполагала заработок, работали, что называется, за еду.
Это, конечно, не столь героически, как у Владимира Высоцкого в песне «Вершина». И всё-таки, так и крутится: «кто здесь не бывал, … тот сам себя не испытал», тот много в студенческой жизни потерял. Находиться месяц круглосуточно со своими однокурсниками, вместе работать и отдыхать, вместе справляться со сложностями повседневности – это сплачивает, даёт возможность разобраться в том, кто что из себя представляет, закладывает основы дружбы на многие годы. На нас с моими однокурсниками это произвело настолько яркое впечатление, что даже сейчас, спустя 45 лет после окончания, мы растроганно вспоминаем те поездки. Поразительно, что и фотографии у большинства из нас сохранились либо из ССО, либо с картошки. Сами удивляемся: как будто и не учились. В аудиториях фотографий - одна-две, а остальное - комбайн, мешки, гурты картошки, стройки, мастерки. И мы - в телогрейках, платках, сапогах, в какой-то грязной одежде, но все – улыбающиеся, радостные… Сколько нами кирпичей уложено, сколько картофелин отсортировано, сколько песен спето, сколько тем обсуждено вечерами у костра или просто – на деревенских завалинках, сколько талантов было раскрыто! И сколько гордости в нас было, что мы выдержали, справились.
Вы учились на другом факультете, в другом ВУЗе? Покопайтесь в своих архивах студенческих лет! Погуляйте в интернете - в группах выпускников! Там, наверняка, найдутся фотографии телогреек во всех видах! И воспоминания они пробуждают примерно одинаковые, в основном, тёплые. А уж если зазвучит какая-то любимая песня из тех, картофельных наших гуляний, на лицах расцветает улыбка, хочется подпевать, хочется туда, к костру, на комбайн, к мешкам с картошкой. Вот собрались мы прошлым летом на очередную встречу. Взрослые, солидные, умудрённые. Да, мы изменились внешне, даже не сразу друг друга узнали. Стоит ли говорить, что мы прошли эти годы по-разному, обрели разный опыт и разные взгляды на те или иные процессы, разъехались по разным странам. Но … с нами была гитара. Она пошла гулять от одного гитариста к другому, и все запели. Как тогда! О том, что мы пели, напишу в другой раз, и тогда, надеюсь, вы поймёте, в какое юношески-беспечное состояние мы перенеслись. Мы почувствовали, что в нас по-прежнему живёт дух студенчества, он никуда не исчез, и мы всё те же ребята-второкурсники, оказавшиеся в условиях, выдержать которые можно только вместе. «Один за всех – все за одного!» Как же здорово порой забыть о возрасте, о всяких статусных делах и социальных ролях и, как сейчас говорят, оторваться, пошалить. Наверное, это получается лучше всего с теми, с кем оказался когда-то в нестандартных и некомфортных условиях, прошёл вместе какие-то испытания. Вы спрашиваете: какие такие испытания?
Давайте по порядку!
Подшефным МГУ являлся в те годы Можайский район Московской области, куда каждый сентябрь и отправлялся десант второкурсников разных факультетов. Нас размещали по разным деревням в неприспособленных, прямо скажем, для проживания в осенний период условиях. Так что мы, почти как у Высоцкого, в буквальном смысле сменили уют на риск (простудиться и заболеть) и непомерный (непривычный) труд. Я ездила на Картошку дважды. Первый раз наш отряд разместили в здании деревенской школы с двумя классами (девочки направо, мальчики налево) и оставили на полное самообеспечение. В тот раз нам ещё повезло, поскольку школа имела при себе котельную и, когда стало совсем уж холодно и пошли дожди, нам привезли уголь. Мальчишки быстро освоили профессию кочегара. Стало немного теплее и появилась возможность сушить одежду: там же, в кочегарке. Другие отряды оказались в аналогичных, или даже худших условиях, только названия деревень различались: Блазново, Константиново, Новая Деревня, Бородино, Клементьево, Поречье. Размещали студентов и в сельских клубах – девочки на сцене, мальчики в зале, между ними только занавес. И в летних пионерских лагерях, в щитовых домиках. Все удобства, само собой, во дворе. Обеспечили нас панцирными кроватями, шерстяными одеялами, ватниками и оставили обживаться.
Ода ватнику.
Сначала мы телогрейки игнорировали. Приехали все в модных куртках, джинсах, свитерах. Этакие столичные красавцы и красавицы. Тем не менее, хоть мы и были студентами-интеллигентами, но некоторым туристическим, пионерлагерным или, как у ребят с рабфака, армейским опытом, всё-таки, обладали. Потому наивно полагали, что подготовились серьёзно, в смысле экипировки. Но по мере понижения температуры окружающей среды, от которой зависела и температура в наших спальнях, любовь к телогрейкам, поначалу робкая, становилась всё сильнее. А потом и вовсе стала всепоглощающей, поскольку поглотила куртки. Надевали куртку, а сверху ватник, если слишком холодно. Я, кстати, и до сих пор ватник очень уважаю, считаю лучшей одеждой для прохладных дачных вечеров или посиделок у костра. Аналогично кепки заменялись на шапки, шапки – на платки, которые повязывались самым что ни на есть деревенским, а то и бабушкиным способом, крест-накрест, шарфы же закручивались по самые уши.
И замелькали на картофельных полях фигуры в немыслимых одеяниях, сочетающих телогрейки и резиновые сапоги с яркими шапками, лихо закрученными модными разноцветными шарфами, джинсами и клёшами. Особенно выразительно это выглядело на полях деревни Бородино. В ту пору Бородинское поле ещё не имело статус заповедного и на нём тоже сажали картошку. Памятники там, как известно, стоят посреди полей, к ним проложены дорожки для экскурсий. Вот и представьте реальный сюжет из картофельной эпопеи журфака: «По дорожкам идут экскурсии, много народа, много иностранцев, французов! А по бокам на поле – мы! Собираем урожай, укутанные как те самые побеждённые французы из «Гусарской баллады».
На работу нас забирали к восьми, возили на обед, а дальше – как получится. Бывало, что и до сумерек. Ну, если дождь, или комбайн сломался, или мешки не подвезли, тогда лафа – гуляй! На картофельном комбайне, этом трясущемся гремучем чудище, работали, в основном, девчонки. Мальчишки же категорически от этого отказывались, полагая, что эта тряска повлияет на их детородную функцию, поэтому предпочитали ходить по грядам, собирая то, что пропустил комбайн, и таскать мешки. Мы с уважением относились к их опасениям, кажется – уберегли: у всех у них дети потом народились.
Готовили еду сами, нам только продукты подвозили. Надо сказать, что картошкой, настоящим можайским молоком, маслом с ферм, яблоками мы были обеспечены всегда, да и другими продуктами нас сельчане не обделяли, в том числе и мясом. Сами мыли посуду, таскали воду из колодца в рукомойники, в которых по утрам вода покрывалась корочкой льда. Какое там наведение красоты по утрам, какой макияж? Умыться бы! В некоторых отрядах в подсобке при кухне был душ с горячей (!) водой, и иногда девчонок пускали туда помыться, погреться. Правда, приходилось выставлять дежурную, чтобы мужички не подглядывали, поскольку изоляция такой душевой была весьма условной. Деревенская баня – раз в неделю, если вообще была. В общем, условия спартанские.
Борьба за сохранение тепла шла постоянно. И промокали, и болели. При этом случалась и конкретная борьба за свои права. Не за условия жизни, их принимали как данность, а за право на труд и за справедливость, когда столкнулись с бесхозяйственностью местных властей. Мы-то, в большинстве своём, приехали романтиками, прозы жизни не знали, и столкнувшись с ней, возмутились. Даже бастовали, особенно в стройотрядах, когда работы не было или она была совсем уж непотребная. Например, в 1972 году стройотряд философского факультета взбунтовался, когда его отправили вычерпывать выгребную яму свинарника. А журфаковцы в 1984 году вступили в конфликт с совхозным начальством, видя наплевательское отношение последнего к собранному ими урожаю.
Мрачноватая картина, скажете? Спокойно, друзья! Не начинайте нас жалеть! Мы себя не жалели и не жаловались. Я не помню, чтобы кто-то хныкал или сбежал. Почему? Да потому, что мы грелись от другого огня – огня молодых сердец, свободы и дружбы!
Чтобы не мёрзнуть, мы развлекались вовсю и старались превратить нашу повседневность в праздник. Столовая была быстро переименована и переделана в кафе «Элефант», по аналогии с кафе из фильма «Семнадцать мгновений весны», на дверях и в интерьере появились рисунки слонов и регулярные выпуски стенгазеты с шаржами и юмором. Шикарное меню состояло из домашних блюд: кто что умел готовить, а готовить, как выяснилось, умели многие, в том числе – блюда национальных кухонь. Ребята постарше, прошедшие армию или семейные, брали на себя обязанности шеф-поваров, а бывшие школьники шли в поварята, учились у них. У меня до сих пор перед глазами образ, как артистично наш староста курса взбивал пюре в большом баке – на весь отряд. А «ёжики», приготовленные однокурсницей, я так и не могу повторить: всё мне кажется, что те были вкуснее.
После работы гуляли, устраивали концерты, стихотворные вечера, сеансы гипноза, кто во что горазд. Если кто-то привозил магнитофон - танцы под записи Джо Дассена, группы Смоки, Донну Саммер и хит того времени - песню Мама Блю. Мы дополняли и взаимообогащали друг друга тем, что знали и что умели помимо учёбы. Перезнакомились, подружились! Исчезла дистанция не только со старшими ребятами, но и между нами и преподавателями, руководившими отрядом. Появилась возможность неформального общения с ними, они стали нам старшими товарищами, много рассказывали о факультете, о науке, о жизни, пели с нами, играли на гитарах. Выпивали слегка, конечно. Прежде всего, чтобы согреться. Я, например, водку первый раз попробовала именно на Картошке. Курить начали почти все, перекур на работе – кто ж его пропустит!
И, конечно, романы закручивались: и короткие, и продолжительные, и даже – на всю жизнь! Многие наши студенческие семьи, а их немало – оттуда: с Картошки или стройотряда. Ведь можно гулять по полям и лесам, сколько угодно! А там – стога сена, сеновалы. Даже будущих детишек кое-кто нагулял. Потом дружно курсом выбирали им имена. Например, Багратионом хотели назвать журфаковцы первого детёныша, появившегося на курсе спустя девять месяцев после Картошки. Думаю, не нужно объяснять, почему!
Уехали мы с той, первой нашей Картошки, когда с неба полетели первые снежинки. Уехали совсем другими.
На первом курсе ещё было некое разделение: ребята иногородние, живущие в общежитии, - одна группа, ребята с рабфака, как правило, старше нас по возрасту и с другим жизненным опытом – другая, ребята-целевики, приехавшие учиться из союзных республик, наконец - москвичи. Я была из москвичей. Мы были, наверное, самой разобщённой частью курса: на учёбу - домой, дружеские отношения завязывались, в основном, с попутчиками, с которыми ездили на учёбу в одном направлении, например, по одной ветке метро. После Картошки это разделение стёрлось. Мы стали, наконец, полноценными однокурсниками, друзьями. Москвичи ездили к ребятам в общагу, собирались группами в квартирах москвичей, рабфаковцы перестали смотреть на нас сверху вниз, как на «салаг». Мы стали единой общностью, спелись!
Спустя два года нас, уже четверокурсников, вновь отправили на Картошку, в помощь младшим курсам. Конечно, мы были уже в роли бывалых, и оценивали всё с высоты нашего опыта. Мы удивлялись, что студенты требуют комфортных условий, тёплых помещений, душевых и т.д. Новые второкурсники этого добились, их переселили в здания кирпичного пансионата вместе со студентами других факультетов. А на их место, в неотапливаемые щитовые дома пионерлагеря приехали мы – бывалые. Предложение подселиться к другим факультетам было решительно отвергнуто, нам не хотелось разбавлять ту общность, которая возникла за два года до этого, не хотелось впускать посторонних. Сентябрь в тот год выдался очень холодным, мы мёрзли и иногда скрипели, затыкая все щели одеялами, которых, к счастью, было в избытке. Но мы не сдались, мы выдержали и это испытание! И бурно отметили потом нашу победу «над собой» в кафе «Марс» (оно, как и кафе «Космос», и кафе «Лира» на улице Горького, было любимым местом встреч студентов МГУ тех факультетов, что располагались в центре – журфак, психфак, ИСАА).
Может быть, именно потому, что тогда нам было так холодно, теперь нам так тепло вспоминать наши Картошки и стройотряды?
Эх, прогулки по картофельным полям с мешком в руке! Без вас я бы долго ещё оставалась «домашним ребёнком». Наверное, это правильная практика, когда, поступая в высшие учебные заведения, студенты уезжают из родительского дома, поселяются в общежитиях или кампусах. Как иначе почувствовать своё взросление, как вступить в студенческое братство, как расстаться со школьными привычками? А если такой практики в ВУЗе нет, то отправляйтесь, дорогие студенты, в какие-нибудь экспедиции, турпоходы, лезьте в горы и сплавляйтесь по рекам, поезжайте на Картошку, в конце концов. Не пожалеете!