Пролог
Старые книги пахнут по-разному. Одни – пылью веков и тлением бумаги, другие – терпкой сладостью переплётной кожи и чернил. Но книга, которую я принёс в свою мастерскую в тот дождливый октябрьский вечер, не пахла ничем. Совершенно. От неё веяло пустотой, холодом и тишиной, будто она была не материальным объектом, а дырой в пространстве, затянутой сафьяном и пергаментом.
Её принесла пожилая, вся в чёрном женщина с глазами, полными бездонной печали. Она не назвала своего имени, лишь сухо пояснила, что книга эта – семейная реликвия, и её нужно привести в порядок: подклеить корешок, укрепить переплёт. На мой вопрос о возрасте и происхождении она лишь покачала головой и сказала: «Это просто старая книга. Без названия. Без истории».
Я не поверил ей с первой же минуты. Такого переплёта я не видел никогда. Тёмно-коричневая, почти чёрная кожа с шероховатой, словно шагреневой текстурой. На обложке – ни тиснения, ни надписей, только странный, едва уловимый гладкий узор, похожий на лабиринт или схему неизвестных созвездий. Подержав её в руках, я почувствовал необъяснимую тяжесть на душе, лёгкое головокружение. Но клиент есть клиент, а я – лучший реставратор в городе. Моё дело – возвращать к жизни страницы, а не разгадывать их тайны.
Я ошибался. Некоторые тайны сами находят того, кто им нужен. Эта книга нашла меня.
Первое имя
Мастерская моя располагалась на тихой окраинной улице, в старом кирпичном доме с толстыми стенами. Вечер я любил проводить там за работой, в тишине, под мягкий свет лампы с зелёным абажуром. Именно в такой атмосфере легче всего сосредоточиться на тонкой работе: подборе бумаги, приготовлении клея, ювелирной работе с ветхими листами.
Книгу без названия я положил на свой рабочий стол. При ярком свете лапы я смог разглядеть её лучше. Переплёт был сделан виртуозно, швы ровные и крепкие, несмотря на почтенный возраст. Бумага – плотный, желтоватый пергамент высочайшего качества. Я осторожно открыл её.
Страницы были пусты. Совершенно чистые. Ни единой буквы, ни кляксы, ни пометки на полях. Я пролистал её от начала до конца. Ничего. Сплошная бархатистая пустота, от которой становилось не по себе. Это было странно. Зачем так искусно переплетать чистые листы? И почему от этой пустоты в груди сжимался холодный комок недоумения и тревоги?
Я отложил книгу в сторону, решив заняться ей утром. Нужно было дописать отчёт для другого заказа. Включив компьютер, я уставился в монитор, пытаясь собраться с мыслями. Через полчаса я почувствовал, что замерзаю. В мастерской было необыкновенно холодно, хотя батареи под окном были горячими. Я поднялся, чтобы надеть свитер, и взгляд мой упал на книгу.
Я замер на месте, не веря своим глазам. На первой странице, которая ещё час назад была абсолютно чистой, теперь чётко виднелась надпись. Она была выведена тонким, изящным почерком, чёрными, будто только что высохшими чернилами. Одно единственное имя.
Анна Семёновна
Я медленно подошёл к столу, сердце бешено колотилось. Я провёл пальцем по буквам. Бумага была гладкой, чернила – высохшими. Ни намёка на влажность. От страницы по-прежнему веяло ледяным холодом. Это было невозможно. Я не сводил с книги глаз, я был в комнате один, никто не мог подойти и сделать эту надпись.
Я решил, что это галлюцинация, переутомление. Закрыл книгу, выпил кофе, снова открыл. Имя никуда не исчезло. Оно было там, безмолвное и безупречное. Я судорожно попытался вспомнить, где слышал эту фамилию. И вдруг меня осенило. В сегодняшней сводке новостей. Утром по дороге в мастерскую я слушал радио. Диктор говорил о страшном ДТП с участием маршрутки. Одну из погибших звали Анна Семёновна.
По спине пробежал ледяной мурашек. Совпадение? Невероятное, пугающее совпадение. Я захлопнул книгу, убрал её в нижний ящик стола, задвинул на ключ. Решил не трогать до утра. А может, и вообще вернуть той странной женщине и отказаться от заказа.
Ночь мне не спалось. Мне чудился шелест страниц за стеной, тихий скребок в дверь мастерской. Утром, едва светило солнце, я, поборов свой страх, снова открыл ящик. Ключ повернулся в замке с громким щелчком. Я достал книгу. Руки дрожали.
Я открыл её. На первой странице по-прежнему было имя Анны Семёновной. Но теперь под ним, на следующей строке, появилось новое.
Виталий Петросян
И снова лёд в жилах. Это имя я тоже знал. Старый дворник из нашего дома. Милый, всегда приветливый дед. Вчера днём, когда я выходил, он жаловался на давление. Говорил: «Что-то сегодня голова раскалывается, Виталич, держись». А вечером, как мне позвонила встревоженная жена, его забрала скорая. Инфаркт. Он не дожил до утра.
Это была уже не случайность. Это был шаблон. Зловещий, неумолимый.
Книга писала имена мёртвых.
Незваный гость
Я не мог работать. Я сидел и смотрел на злополучный фолиант, лежащий на столе, будто на него вот-вот должно было упасть очередное имя. Я понимал, что должен избавиться от него. Но любопытство, тот самый профессиональный интерес, что двигает всеми людьми, работающими с древностями, оказался сильнее страха. Что это? Каким-то образом книга фиксирует уход людей? Но как? Какая сила заставляет чернила проявляться на бумаге?
Я позвонил женщине, которая принесла мне книгу. Номер, который она оставила, не отвечал. Я попытался пробить его по базам – номер оказался нераспределённым, несуществующим. Это окончательно выбило меня из колеи. Клиентка-призрак и книга смерти.
В тот вечер я не ушёл из мастерской. Я принёс диванный раскладушку, поставил рядом с столом крепкий кофе и решил дежурить. Я хотел застать момент, когда появляется имя. Зафиксировать процесс.
Часы пробили полночь. В мастерской было тихо, слышно лишь тиканье настенных часов и редкие шумы с улицы. Я читал книгу, стараясь не смотреть на зловещий том. Вдруг я почувствовал знакомый холодок. Воздух сгустился, стал тяжёлым, трудным дышать. Я резко повернул голову к книге.
Она лежала закрытая. Но из-под крышки переплёта выползал тонкий, едва заметный сизый дымок. Он стелился по столу, холодный и неестественный. Сердце ушло в пятки. Я замер, не в силах пошевелиться. Дымок сгущался, формирующий в воздухе неясные очертания, силуэты, которые тут же распадались. А потом раздался звук. Тихий, едва слышный скрип.
Словно перо проводит по бумаге.
Я вскочил, отшвырнул стул и распахнул книгу. На чистой странице, прямо на моих глазах, возникала надпись. Не чернилами, нет. Бумага как будто прогорала изнутри, тлела, и в этих микроскопических угольках складывались идеальные, чёткие буквы. Процесс занял не больше десяти секунд. И на странице появилось новое имя.
Лариса Дмитриевна Осипова
Я не знал этого человека. Облегчение, смешанное с леденящим ужасом, волной прокатилось по мне. Я схватил телефон, чтобы загуглить имя. И в этот момент в мастерской погас свет. Полная, беспросветная тьма. Я замер, прислушиваясь. Тишина была звенящей, абсолютной. И вдруг я услышал другое дыхание. Не своё. Медленное, тяжёлое, с хрипотцой. Оно доносилось из угла, где стоял шкаф с инструментами.
Я медленно, боясь сделать шаг, потянулся к ящику стола, где лежал мощный фонарь. Рука нащупала холодный металл. Я включил его. Яркий луч прорезал тьму, упёрся в шкаф. В углу никого не было. Я повёл лучом по комнате. Пустота. Дыхание стихло.
Я обернулся к столу. И луч света выхватил из мрака страницу книги. Под только что появившимся именем уже возникала новая строка. Буквы выжигались на бумаге с пугающей скоростью.
Геннадий Игнатьев
И тут же, прямо за моей спиной, раздался громкий, отчаянный стук в оконное стекло. Я вскрикнул от неожиданности, обернулся. На улице никого не было. Только ветер гнал по мостовой жёлтые листья. Я подошёл к окну и выглянул. Улица была пустынна. Но на внешнем подоконнике, прямо под стеклом, лежал маленький, смятый детский мячик. Он был мокрый от дождя и казался каким-то безнадёжно одиноким.
Я вернулся к столу, дрожа всем телом. Гугл на телефоне заработал. Первая же новость: час назад на пешеходном переходе в центре города пьяный водитель сбил женщину и ребёнка. Женщина – Лариса Осипова – скончалась на месте. Ребёнка в тяжёлом состоянии доставили в больницу. Мальчика звали Геннадий.
Книга не просто писала имена. Она делала это до того, как смерть приходила окончательно. Она предсказывала исход. И теперь она была здесь, со мной. И вокруг меня во тьме кто-то дышал.
Воронка
Следующие несколько дней стали кошмаром. Я не мог есть, не мог спать. Я запер книгу в старый несгораемый сейф, стоявший в углу мастерской. Но это не помогло. По утрам я открывал сейф и видел новые имена. Их становилось всё больше. Иногда по одному, иногда по два-три за ночь. Я перестал их проверять. Я не хотел знать. Я чувствовал себя соучастником чего-то ужасного, палачом, который знает список приговорённых, но не может их предупредить.
Мастерская превратилась в ледяную ловушку. Холод исходил от сейфа, несмотря на толстый металл. По ночам я слышал те же звуки: скрип пера, шёпот, тяжёлое дыхание в углах. Один раз я проснулся от явственного ощущения, что кто-то стоит над раскладушкой и смотрит на меня. В комнате никого не было, но на полу у сейфа лежал высохший осенний лист, хотя все окна были плотно закрыты.
Я пытался избавиться от книги. Один раз я отвёз её на свалку за город. Вернулся в мастерскую – она лежала на столе, холодная и немая. Я попытался её сжечь в металлической бочке. Дрова разгорелись ярко, но книга не горела. Пламя лизало переплёт, но не оставляло на нём ни единой отметины. Она была холодной, как лёд. В отчаянии я бросил её в глубокую лесную реку с быстрым течением. Вернулся домой – она снова была в сейфе, абсолютно сухая.
Она выбрала меня. И не собиралась отпускать.
Я стал замечать, что вместе с книгой меняюсь я. Я видел тени. Краем глаза я ловил движение в пустых комнатах, силуэты людей на улицах, которые, приглядевшись, оказывались уловки света. Но самым страшным были взгляды. Мне начали встречаться люди, которые смотрели на меня невидящими, остекленевшими глазами. И я узнавал их. Это были те, чьи имена уже были в книге. Они ещё ходили, дышали, покупали хлеб в магазинах, но в их глазах уже была пустота небытия. Книга показывала мне тех, кого скоро заберут.
Я попал в воронку ужаса, из которой не было выхода. Я понимал, что сойду с ума. Оставался один последний вариант. Понять, для чего эта книга существует. И кто была та женщина, что принесла её мне.
Хранитель
Решение пришло неожиданно. Я рылся в городском архиве, пытаясь найти хоть какие-то упоминания о схожих артефактах или о женщине в чёрном. Всё было тщетно. Отчаявшись, я пошёл в старую церковную лавку у заброшенного кладбища. Хозяин лавки, глубокий старик по имени Яков, слыл знатоком местных историй и всякого мистического фольклера.
Я не стал рассказывать ему всю правду, опасаясь показаться сумасшедшим. Я просто описал книгу, опустив её жуткие свойства. Старик долго молчал, чистя свою трубку, его глаза стали серьёзными.
– Молодой человек, – сказал он наконец. – То, что ты описал, очень похоже на одну старую легенду. О Хранителе.
– О каком хранителе?
– В давние времена, – начал Яков, разжигая трубку, – считалось, что между мирами живых и мёртвых должен быть баланс. Чтобы этот баланс не нарушался, существует одна… сущность. Или книга. В легендах по-разному. Она является проводником. Она не убивает, нет. Она лишь фиксирует тех, чья нить судьбы уже истончилась до предела. Она – предвестник. Но ей нужен смотритель. Хранитель. Тот, кто будет принимать эти имена. Без хранителя книга начнёт… притягивать к себе внимание. Тьму. И тогда смертей станет гораздо больше. Она как клапан. Без него давление сорвёт крышку.
Я слушал, и мне становилось холодно.
– Что происходит с хранителем?
– Он становится частью системы. Он видит то, что не дано видеть другим. Он несёт этот крест, чтобы остальные могли спать спокойно. Говорят, последняя хранительница, женщина по имени София, умерла много лет назад. И с тех пор книга искала нового хозяина.
Всё сходилось. Та женщина в чёрном… Она и была предыдущей хранительницей. Она передала мне этот крест. И я, сам того не зная, принял его.
– Как от этого избавиться? – спросил я, и голос мой дрогнул.
Старик печально покачал головой.
– Нельзя избавиться от судьбы, сынок. Можно только принять её. Или сломаться. Книга выбрала тебя. Значит, в тебе есть что-то, что позволяет видеть истину. Игнорировать её – значит обрекать на смерть многих. Ты должен занять своё место.
Я вышел из лавки разбитым. Я не хотел быть хранителем. Я не хотел видеть призраков и знать имена обречённых. Я был обычным человеком, который любил старые книги.
Вернувшись в мастерскую, я не зажигал свет. Я сидел в темноте и смотрел на сейф. Я понимал, что старик прав. Бегство невозможно. Остаётся только одно – принять правила игры. Понять, что от меня требуется.
Я подошёл к сейфу, повернул ключ и открыл тяжёлую дверцу. Книга лежала на полке, тёмная и безмолвная. Я вынул её. Она была ледяной на ощупь. Я отнёс её на рабочий стол и открыл.
Страницы были заполнены именами. Десятки имён. Я не смотрел на них. Я перелистнул до последней, чистой страницы. И замер.
Надпись появлялась прямо на моих глазах. Сначала одна буква, затем другая. Но на этот раз процесс был иным. Буквы не выжигались. Они были багровыми, цвета запёкшейся крови. И они складывались не в чужое имя.
Они складывались в моё.
Последняя строка
Сердце остановилось. Время замерло. Я смотрел на своё имя, проступающее на пергаменте, и не чувствовал ничего. Ни страха, ни паники. Лишь странное, всепоглощающее спокойствие. Такова цена. Хранитель тоже смертен. И книга, в конце концов, приходит за ним.
Я ждал. Я ждал, что вот-вот из угла послышится то самое тяжёлое дыхание, что холод проникнет мне в самое сердце, что сознание угаснет. Но ничего не происходило. Я был жив. Я дышал. Я чувствовал холод дерева стула под руками.
Я не понимал. Я перечитал своё имя снова и снова. И вдруг заметил нечто. Багровые буквы начали медленно бледнеть. Они не исчезали, а как бы впитывались в бумагу, становясь её частью. И следом за ними, на той же строке, начало проявляться продолжение. Новые слова. Не чернилами и не кровью. Они были светящимися, серебристыми, будто написанными из лунного света.
…принял обязанность. Да будет так.
И на этом всё остановилось. Моё имя, наполовину багровое, наполовину серебряное, сияло на странице. Я осторожно дотронулся до него. Бумага в этом месте была тёплой.
В ту же секунду все страницы книги разом перелистнулись. Десятки, сотни имён мелькнули перед моими глазами. И затем книга закрылась с тихим, окончательным щелчком.
Тяжёлое дыхание в углу комнаты прекратилось. Давление, висевшее в воздухе, исчезло. Холод отступил. В мастерской снова стало привычно уютно и тепло. Я был один.
Я снова открыл книгу. Она была пуста. Все страницы, от первой до последней, сияли девственной, нетронутой белизной. Ни единого имени. Ни единой пометки. Только на самой последней странице осталась одна-единственная надпись – моё имя, закреплённое за мной серебряными чернилами.
Я понял. Это была не книга мёртвых. Это была книга перехода. Книбаланса. И я теперь был её Хранителем. Стражем на пороге. Я не видел больше призраков. Ледяной холод больше не исходил от сейфа. Но иногда, глубокой ночью, я прихожу в мастерскую, открываю книгу и кладу на неё ладонь. И тогда я чувствую лёгкую, едва заметную вибрацию. Ритмичную, как биение сердца.
Она ждёт. Ждёт нового имени. И моя обязанность – быть здесь, когда оно появится. Чтобы помнить. Чтобы знать. Чтобы равновесие не нарушилось.
Иногда на улице я встречаю людей с пустыми глазами. Я смотрю на них и молча киваю. Я знаю. И я провожаю их взглядом, испытывая не ужас, а тихую, бесконечную печаль.
Имя уже в книге. Оно просто ещё не проявилось.