Пак Чимин в главной роли...
Париж пах недавним дождем и жареным хлебом. Сумерки окутывали город мягким золотистым светом, сглаживая прямые углы хаусмановских зданий. На маленьком мосту через Сену, вдали от туристов, две фигуры стояли неподвижно, прислонившись к камню, еще хранящему дневное тепло.
Он, Чимин, был одет просто: темное пальто, небрежно повязанный шарф. Ничто не выдавало в нем знаменитого танцора, кроме присущей ему грации, умения носить тишину, как мелодию. Он смотрел на женщину рядом.
Она, Ин Сан, смотрела на воду. Танцующие отражения на Сене освещали ее профиль. На ней было простое элегантное платье цвета красного вина, а ее руки, обычно испачканные умброй или титановыми белилами, были без перчаток и лежали на холодном ограждении.
— Пахнет концом света и началом света, все одновременно, — прошептала она, не оборачиваясь.
В этом и была магия. Она всегда находила нужные слова, те, что описывали момент лучше, чем это сделала бы кисть.
— Пахнет Парижем, — мягко поправил он. — И еще пахнет тем, что я голоден.
Она наконец повернулась к нему, и в ее глазах заплясала улыбка. Та улыбка, что она хранила только для него, редкий и бесценный шедевр.
Они сошли с моста и потерялись в лабиринте улочек Сен-Жермен-де-Пре. Не было цели, было только удовольствие идти рядом, их плечи иногда касались, их руки иногда искали контакта, чтобы снова потерять его, оставляя место сомнению и желанию.
Их ресторан не был рестораном. Это была маленькая сыроварня с запотевшими окнами, полная смеха и звона столовых приборов. Он заказал на двоих: доску сыров, пахнувших лугами и сырыми погребами, хрустящий багет и бутылку красного бургундского такого темного, что оно было почти черным.
— Не знаю, с какого начать, — призналась она, разглядывая сыр с любопытством художника, анализирующего новую палитру.
— Как в любви, мой ангел, — сказал он, наполняя ее бокал, с озорным взглядом. — Попробуешь всего, ошибешься, посмеешься и в конце концов найдешь тот, что тебе подходит.
Они мало говорили. Они пробовали, делились, их пальцы встречались на хрустящей корочке хлеба, их взгляды пересекались над рубиновым отблеском вина в бокалах. Их беседа была танцем для двоих: понимающее молчание, слова, брошенные как конфетти, улыбки, говорившие больше долгих речей.
Выйдя на улицу, они увидели полностью черное небо, усыпанное звездами, которые город тщетно пытался затмить. На углу улицы старик играл на аккордеоне меланхоличный и одновременно радостный вальс.
Не говоря ни слова, Чимин обнял Ин Сан прямо посреди тротуара.
— Чимин, люди…, — слабо запротестовала она, но он уже закружил ее.
— Пусть смотрят. Им повезло увидеть что-то прекрасное.
И он начал танцевать с ней. Это был не сценический, отточенный и взрывной танец. Это был уличный танец, французский танец. Медленный и немного озорной вальс меж неровной брусчатки и amused взглядов прохожих. Он вел ее с мягкой уверенностью, его рука на ее талии была точкой опоры в парижской ночи. Она позволила ему, положила голову ему на плечо, закрыла глаза. Запах его кожи смешивался с ароматом вина и ночи.
Аккордеонист улыбнулся им и заиграл «La Vie en rose».
Он прошептал слова песни в ее волосы, и его голос был ниже и нежнее, чем когда он пел на сцене. Для нее это была единственная песня, что имела значение.
Они танцевали, пока музыка не стихла. Затем он повел ее на набережную Сены. Они сели на скамейку, смотря на бато-муши, этих светящихся жуков, скользящих по черной воде.
Царила идеальная тишина. Он взял ее руку, ту, что всегда оставалась немного холодной, и согрел ее в своих. Он не поцеловал ее сразу. Он смотрел на нее. Изучал, как свет фонарей отражается в ее глазах, рисуя созвездия, принадлежавшие только этой ночи.
Когда он наклонился, то сделал это медленно, давая всем атомам во Вселенной время встать на свои места. Поцелуй был нежным, мягким и на вкус был как красное вино, выдержанный сыр и обещание простого счастья.
Это был не поцелуй пожирающей страсти, а французский поцелуй. Поцелуй, который говорил: «Я здесь, с тобой, на этой скамейке, и нет ни одного другого места, где я хотел бы быть».
Когда их губы разомкнулись, она осталась с прижатым к его лбу.
— Это было идеально, — прошептала она.
— Нет, сокровище мое, — ответил он с улыбкой. — Это было только начало. Идеальное — в следующий раз. И во все последующие разы.
И под небом Парижа, видавшим столько любвей, рожденных и угасших, они остались сидеть так, writing первую главу их собственной французской истории. Простой, вечной и совершенно неидеальной.
#чимин #Франция #любовь
Amused (франц) - изумленный
La vie en rose - жизнь в розах