Первая часть по ссылке здесь: https://dzen.ru/a/aKgpzdUxJToO6gUy
IV
Его забирали лейтенант с лицом только начавшего бриться школьника и старший сержант, который выглядел как образец с агитплаката — слишком уж всё хорошо и правильно: значки, стрижка, ремень со сверкающей бляхой, ботиночки, в которые можно было смотреться, как в зеркало… Ещё он неестественно долго тянул голосом команды, подходил к офицеру исключительно строевым шагом, лихо забрасывая правую руку в воинском приветствии, вытягивался в струнку, донося в виде рапорта мелочную банальщину… чем маскировал своё презрение к командиру, меньше его прослужившего в войсках. «Рвач будет тебе отныне имя», — Его раздражали такие персонажи своим лицемерием и склонностью к предательству.
Старый троллейбус, куда погрузили говорливую разношёрстную массу, довёз до вокзала, где родители, узнавшие время отправления, плакали и обнимались со своими чадами, восполняя при этом потрёпанные на распределительном пункте запасы. Рассадили по вагонам. Поезд рывком тронулся.
За окном конец ноября… очень похожий на родной январь. Капли на стекле и серость напоминали о тех днях, когда Новый год праздновался широко и официально. Поэтому Он любил январь. Любил растянутые нетерпением последние учебные деньки перед каникулами, когда время замедлялось вдвое, а то и втрое. Любил томительное ожидание, когда желаемое становилось вожделенным. Как любил, усугубляя до предела невыносимую жажду, отказаться остановиться у колонки в малоэтажной застройке, чтобы утолить её прохладной минералкой из холодильника. Нарочно растягивал момент, подыскивая длинный хрустальный стакан, протирая его, специально замедляя движения, до абсолютной чистоты, смахивая конденсат с запотевшей к тому времени бутылки, чтобы ещё раз прочитать название. Хлопками наливая шипящую влагу, наблюдая как толкаются многочисленные пузырики, и только тогда, маленькими глотками пил, получая при этом кроме удовлетворения физической потребности, огромное эстетическое удовольствие.
Снега не было, но был отец, переодевавшийся в Деда Мороза. Старшая сестра — Снегурочка. Запах мандаринов, ветки сосны, наполнившей еловым ароматом смолы зал. Музыка, песни…
Подсевший лейтёха оборвал внутренний полёт. Привлекая к себе внимание смотрящего в тлеющие окна призывника, офицер несколько раз громко откашлялся, распространяя хмельное амбрэ, но не дождавшись, решил начать разговор сам:
— Ты откуда будешь?
— Местный…
— Что-то не похож…
— Чем отличаюсь? — Он повернулся.
Картинкой раскрылось нутро лейтенанта: только пришёл в войска, только начал вникать… ещё боится контингента, комплексует перед сержантом, ищет «своего», который «если что» встанет на его сторону. «Мажор» — почему-то всплыло слово… «Мажор имя тебе. Быть бы тебе музыкантом с такими руками или актёром с такой пластикой», — начал раскручиваться клубок подсознания, — «но ты тут. Никак династия?»
Династия... Дед носил генеральские погоны. Отец выслужился до полковника. Внуку на роду было написана военная служба. Только тот был мягок, тянулся к матери, любил литературу, отставал по точным наукам, был физически слаб от рождения… но уважение и связи помогли поступить в Военное училище, закончить его и отправиться не за озеро Байкал, а в один из центральных военных округов.
— Акцентом и внешним видом. Что один? Ни с кем не подружился? — из светло-серых глаз исходила ирония.
«О… Да ты в курсе того, что происходило на сборном пункте. Судя по всему, нарочно развели нас с Сухим и Бывалым (кому захочется поиметь такой геморрой?). Ну что ж, поиграемся, тем более спать не хочется…» — С тобой давай подружимся.
— С Вами, — поправил в ответ приосанившийся лейтёха, — соблюдай субординацию.
— Конечно, с Вами. Извините, — Он вновь отвернулся к окну, чтобы не вспугнуть проснувшимся неподдельным интересом болтливого, но осторожного собеседника.
— Вот скажи, ты, наверное, из Ингушетии?
— Наверное.
— Вот. А я уверен.
«Читал дело. Молодец»
— Тогда скажи, к чему все эти намёки, загадки? Ну скажи прямо… — тот подсел поближе и чуть наклонился. — Гордые?
Запах «свежака» неприятно ударил в нос. Холод вагона не позволял «развезти» молодой, но слабый организм.
«Запиваешь страх…» — Он не любил пьяных людей. А точнее — боялся, хоть и не мог признаться в этом даже самому себе. Накатывающие волны страха автоматически гасил агрессией, но сейчас был готов терпеть. Пьяный — не хозяин своему языку.
— Гордость — это порок. А мы разборчивые. Изначально смотрим на человека: кто он, о чём с ним можно говорить и о чём — нет. И только потом начинаем общение. Вот вы мне нравитесь: с одной стороны — ещё молодой офицер, а с другой — чувствуется хватка, опыт, по всей видимости династический; да и умом вас Всевышний не обделил — уверен, будет интересно.
Лесть пришлась кстати. «Ему немного подпоёшь и делай с ним что хошь», — как пелось в песенке из старого фильма. Сколько раз Он уже применил этот прием! Действовало одинаково хорошо как на продавца в магазине, чтобы взвесил лучший кусок, или соседку, чтобы прослыть «хорошим мальчиком» и получить в подарок мороженое, так и на сына начальника отделения милиции, чтобы дольше других кататься на его новом мопеде.
— Вот и я говорю, — подобрел сопровождающий. — Сразу видно, разбираешься в людях. Ты зачем бузил на сборном?
— Знаешь, когда видишь человека, как Вас, перед собой, то его уважаешь. А когда видишь пса, то нет к нему никакого уважения. С Вами разговариваю, а с псами не о чем разговаривать, он будет гавкать, пока дубиной по хребту не перешибёшь.
— Правильно. Держись меня в части, и тебя никто не тронет. С увальняшками, отпуском или проблемами с дедовщиной — сразу ко мне. Сделаем всё в лучшем виде.
«Ты сам-то себя слышишь?» — подумал Он, но вслух сказал:
— От души прям. А что, серьёзно с дедовщиной у вас?
Офицер замялся.
— Не то, чтобы прямо вообще, — говорил он короткими предложениями через паузы. — Есть части, где и похуже. А где её нет, с другой стороны? У нас комбат молодой… Выскочка, но Папа его греет. Так вот, пытается он в отдельном батальоне искоренить, но пока не очень получается. Ты, если что, просись ко мне, точнее к нему. Там разберёмся.
При слове «Папа» сердце, предчувствуя контакт с Целью, забилось чаще. Полутьма вагона, состояние соучастника беседы и своевременный контроль эмоций и дыхания позволили осторожно направить разговор в нужное русло:
— А кто такой «Папа»?
— О! Папа — это самый главный. Командир полка. Но тебе до него, как до Пекина. Решать вопросы будешь со мной, — рука нетвердым плавным движением опустилась на плечо.
Поезд качнуло и, если бы не опора, лейтенант занял бы горизонтальное положение, причём не факт, что на жёстком старом лежаке, а не на полу. Тему нельзя было отпускать: клиент мог начать трезветь или отключиться.
— А расскажи, что за человек этот «Папа» и почему так греет нашего комбата? — непрост Он был, ох не прост. И комбата назвал «нашим», чтобы подчеркнуть единство, близость, показать, как ценно для него мнение опытного собеседника.
— О… Папа — волк. Держит часть вот здесь, — поймал тему пьяненький, при этом покрутив сжатой в кулачок белой, ещё детской ладошкой. Тонкие пальчики впились так глубоко в мягкую нежную кожу, что не стало видно ногтей.
— Прямо-таки волк?
— Ты даже не представляешь. Конечно, в определённых моментах порядочная сволочь, но, когда дело касается своих — никогда, слышишь, никогда не сдаст, — он выждал паузу, наблюдая за эффектом. По всей видимости реакция должна была быть иной, поэтому продолжил: — Твой залёт — со всеми бывает — только твой залёт. Дальше полка не вылезет. Ты пострадаешь, может, даже, больше, чем если бы вылезло, но… Казнит и милует только он. А если ты — контрацептив, то не уживёшься, «не слетаешься», как он говорит, с ним, — Мажор опять помахал своей детской ручкой, но теперь с раскрытой ладонью, на которой вырисовывались четыре красно-синие следа в форме полумесяца от ногтей.
Цель обретала форму:
«Ну раз волк, стало быть зверь. Зверем и будет. Псом, например», — подумал герой, а вслух спросил:
— Прям такой весь правильный?
— Ты слушаешь меня или нет? Я же сказал: «порядочная сволочь». Может оскорбить… но за дело. Может даже ударить. Может на деньги поставить… да, тоже может. Но по справедливости, — последнее слово растянул по слогам. — Слышишь, по спра—вед—ли—во—сти.
— А почему комбата греет?
— Упс… А здесь тайна, покрытая мраком. Тянет его… Вроде есть и более перспективные, но начальство себе на уме.
— А у Папы семья, дети есть? — осторожно, но наигранно небрежно осведомился Он.
— С какой целью интересуешься?
— Для нас это важно.
— Для кого для вас?
— Для нашего менталитета.
— А… Есть сыновья. Один в Суворовском, другой Верхнее военное заканчивает. Династия. Может к нам в полк пойдёт. А может и нет. Есть жена, есть дочь, маленькая ещё.
— С ними живут?
— Да, — из-за того, что разговор шёл не о нем, Мажору становилось скучно.
— Далеко от части? Знаешь где?
— Да нет, рядом... А зачем тебе?
Поняв, что далековато зашёл, и что не так уж и сильно пьян офицер, чтобы не заподозрить неладное, объяснился:
— Хотел понять, насколько правильный он, ведь какая голова, такая и рыба. Вот ты где проживаешь? — знал, что давит на «больную мозоль». Нарочно, чтобы засыпать ворохом отвлеченных мыслей сомнения.
— Да наглухо. Общага — засада. На четвёртом этаже комнаты, на третьем классы. На втором и первом штаб. Туалет не работает, ходим через классы по нужде. Мне-то ладно, ничего, а те, у кого есть жёны? — он ещё долго и подробно изливал свои беды, те самые трудности, что, согласно Уставу, должны стойко переносить военнослужащие, но можно было бы и избежать, если бы начальство думало хоть немного о быте личного состава. Потом, встрепенувшись, ещё раз спросил:
— А тебе зачем?
— Очень важно! Командир сыт и доволен — подчинённому хорошо. Командир голодный и злой — беда подчинённому…
— Точно! Только не все это понимают, — шёпотом произнёс он последнюю фразу, приблизившись к самому уху. Потом, отодвинувшись, громко сказал: — Замётано! Ты у меня во взводе.
— Договорились, — они пожали руки.
— Приятно поговорить с понимающим человеком.
— Взаимно.
— Такой молодой и уже прошаренный…
— Менталитет такой, — улыбнулся Он в ответ и отвернулся в чёрное окно, тем самым закончив разговор, ставший совершенно Ему неинтересным.
…
На новом месте всё поменялось местами… теперь чужаком был Он. Дешёвое жильё не отличается безопасностью. Сказать, что кавказцев не любили… впрочем, как не любили и русских у Него дома. Женщины, что Его окружали, заставляли посещать уроки музыки — осваивать струнный инструмент. Веса в глазах сверстников ни в школе, ни во дворе эти занятия не добавляли.
Четверо подвыпивших взрослых в вечерней подворотне прижали и разбили о голову гитару, начав с безобидного «Дай я сыграю что-нибудь». Мужчина в годах в простой рубашке и джинсах двумя лёгкими движениями отправил двоих из них «поспать». Оставшиеся уважительно назвали его по имени, вставив перед этим неуместное, как казалось, «дядя».
«Ты как?» — обратился мужчина, когда те двое унесли на себе своих товарищей. «Я нормально, гитару разбили». «Склеим. Приходи завтра», — он назвал адрес и время. — «Характер имеется, приложим к нему практические навыки. Если, конечно, тебе интересно». «Я буду вовремя». «Лаконично. Вы бываете неговорливы. Это менталитет у вас такой» — закончил Тренер.
…
Под мерное постукивание лейтенант засопел. За окном была сплошная тёмная завеса, лишь изредка прерывавшаяся далёкими светлячками фонарей. Он разглядывал своё отражение, которое со скоростью поезда в окне следовало за ним.
«Что такое одиночество?» — думалось Ему. — «Почему оно всегда со мной? Даже в зале, даже рядом с Тренером всегда ощущал холодок от его потустороннего присутствия».
Поезд набирал скорость, амплитуда раскачивания увеличивалась и пьяный, завалившись в неестественно выгнутой позе, отвлекал от размышлений. Помогать не хотелось…
«Может одиночество — это проклятие любого, имеющего в жизни цель?» — отражение поднесло руку к лицу и почесало небритый подбородок. — «Целеустремлённость подразумевает наличие спутников, помощников, а не друзей… С друзьями одиноко не бывает. А были ли у меня друзья? Кто вообще такие друзья?»
Встречный поезд своим грохотом заставил интуитивно отпрянуть от окна. Светлые окна единой сияющей чертой проносились теперь перед глазами.
«У Тренера была цель, и у него были друзья, у отца была цель, и у него были друзья… Видимо всё зависит от самой цели… А если это цель, которой нельзя поделиться?»
Грохот оборвался также неожиданно, как и возник, от чего вернувшееся дремотное постукивание казалось глуше.
«Тогда одиночество — это когда нет возможности поделиться тем, что действительно для тебя важно — тем, что захватило тебя тайной страстью… Но оно тогда распространяется и дальше: уже нет привычки делиться и восторгом, и тем, что любишь, наплывом радости и просто необъяснимой грустью. Вроде и есть с кем, но не делишься… страшно. А что это за страх? Страх откровенности, уязвимости, ведь есть вероятность потерять контроль и тогда… станешь самим собой?» — открытие удивило… «Интересно, никогда не думал о своей слабой стороне… А перед кем мне можно быть слабым?»
Мысли, хаотично перепрыгивая одна через другую, толкались под усыпляющие сдвоенные толчки железных катков: «Открыться незнакомому таксисту, побыть собой со случайным попутчиком в поезде при закрытой двери в купе. Но от одиночества эти случайные люди не спасают… А чего я на самом деле хочу? Я хочу… не долга, не отношения земляков… Чего хочу я?»
Сомнение проехалось своим ядовитым дыханием по мятущейся душе: «Убить Пса? А тебе оно надо?»
«А мне оно надо?» — повторило вопрос сознание. — «Постоянно должен: должен жениться, заработать, родить, вырастить, убить… Тренер часто говорил: «хочу». И если хочу, то должен только самому себе, но никому другому. Всё дело в «хочу». Хочу ли я на самом деле убить?» Ответ напугал Его, так, что не осмелился даже мысленно проговорить непозволительные слова.
… В ночи пришёл дед. От вечерних сомнений не осталось и следа, только уверенность в истинности выбранного пути.
V
От вокзала до ворот части, которая находилась в черте города, дошли пешим порядком. Понурый, прихварывающий Мажор шёл во главе разноцветной колонны, лишь изредка выбрасывая короткие приказы, целесообразность которых, мягко говоря, была спорной… Просто, когда на кого-то выплёскиваешь свою нездоровицу, становится немного легче. Мокрый асфальт и серые многоэтажки. Промозглый ветер между ними, и такие же серые люди, прикрывшиеся зонтами или спрятавшие лица в капюшоны. Мелкий дождь и тяжёлые набухшие хлопья снега.
Зелёные ворота с красными звёздами. Высоченный мальчишка, у которого на призывном пункте вытрясли сумку, страдал, докурив ещё вечером последнюю сигарету, что удалось стрельнуть у сердобольного попутчика: «Покурить бы…». Он не канючил, не давил на жалость, даже не просил, просто как-то по-детски искренне делился своей бедой. Разница лишь в том, что ребёнок кричит, взывая о помощи, с надеждой, а здесь слышались надлом и безысходность: никто и никогда. Так и окрестил сослуживца: «Покурить-бы».
В калитку пропускали по одному.
В очереди Его накрыло знакомое любому единоборцу переживание: неизвестность проявляется в теле в виде «мандража» — тремора конечностей, отдающегося в животе или груди. С одной стороны — волнение, с другой — предвкушение схватки, разогревающее тебя изнутри. Похожие ощущения настигали, когда отца вызвали к директору школы или перед встречей с верзилой из параллельного класса, предложившего «поговорить после уроков». Это был не страх, скорее напряжённость или даже возбуждённость перед встречей с неизбежным.
— Рюкзак на стол, — нагловатый служащий Комендантского взвода нетерпеливо приплясывал, отстукивая при этом ритм только ему известной мелодии носком кирзового, до блеска вычищенного сапога. — Шевелись, я сказал.
Высокий, скуластый, с белой чёлкой из-под шапки, крупными руками и потухшим злым взглядом, который выдавал в нём солдата, сподобившегося пробежать лишь четверть двухгодичного марафона.
— Чуть повежливей, — Он прибавил в акценте и снизил до минимума скорость действий, после чего добавил: — И совет: не торопись жить.
…
«Он посыплется, точно посыплется. С третьего или четвёртого раза. Самые крепкие выдерживают пять — шесть, но результат всегда один и тот же — все они сыплются», — увещевал Тренер перед плотным строем мальчишек, заслуживших право представлять их город на престижном турнире.
«Просто смотрите в глаза или на мочку уха и про себя, но для него, спокойно произносите фразу: «Я знаю, что ты хочешь сделать. Я знаю, что ты хочешь сделать. Я знаю, что ты хочешь сделать», выставляя логическое ударение на «я», потом «знаю», затем «ты», и в конце «хочешь сделать». Так кругами. И он посыплется».
…
Глаза поднялись. Медленно, плавно, как уверенный в своём мастерстве охотник неторопливо поднимает ствол карабина на несущегося прямо на него разъярённого подранка-секача весом в полтора центнера. «Слон», не найдя сразу что ответить, замялся.
— Борзый? — в дальнем углу обозначилось ленивое движение: с лавочки поднимался низкорослый щуплый темноволосый военный в ботиках, расстёгнутом до середины груди кителе, с шапкой на самой маковке и чётками в руках. — Зря ты выпрыгнул. И я тебе это докажу. Вешайся, дух.
Уверенность доходяги в себе развеселила опытного бойца:
— Напугал. Чем могу искупить, чтобы сменить гнев на милость?
— Поговори, поговори напослед. Уделаю, как Бог черепаху, — ответил тот, отвернувшись и направившись на прежнее место.
— Серьёзный? — направил Он вопрос к белобрысому.
— Познакомишься поближе… И очень скоро. Иголок слишком много. Не положено.
Старый трюк: отвлечь от значимого на маловажное. Он читал, как его применяли в книгах о революционерах в ссылке. Забавляла история, когда Ленин поставил лавочку полицейскому, чтобы тот начал обыск с верхней полки, на которой были лишь цензурированные книги, а к нижней, где и хранилась запрещённая литература, устал и потерял бдительность. Ещё слышал от отца, как один его мудрый знакомый нарочно оставил в диссертации яркий, но ни на что не влияющий абзац, который и отвёл внимание комиссии на себя, скрыв важные инновационные, но не популярные идеи. Нож был спрятан надёжно, оставалось отвлечь внимание. Так и вышло: иголки изъяты, нож не найден.
Колонной мимо штаба по дорожке вниз дошли до плаца, через него в дверь казармы — старое четырёхэтажное здание на два выхода. На первом Ему предстояло провести трёхнедельный курс молодого бойца, заканчивающегося принятием присяги.
Несвежий, но качественный ремонт приятно удивил. Если бы одним словом можно было назвать управителя этого помещения, то первым на ум приходило: «хозяйственник». Добротный пост дневального, исполненный не из стандартной крашеной древесно-стружечной плиты, а плотно подогнанных двадцати пятимиллиметровых сосновых досок. Из них же был сваян информационный щит, где уже висел свежий «боевой листок». Причём сам щит покоился на двух плотно ввинченных в стену крюках, каждый из которых способен был выдержать не менее полутоны полезной нагрузки. В ленинской комнате, куда первоначально определили пополнение, самодельные парты был сварены из дюймовых труб, на стене висел такой же щит на таких же крюках с множеством коллажей из фоток и статей журнала «Братишка».
Хозяйственность сквозила в каждой мелочи: ножки сейфа в канцелярии и каждой двухъярусной кровати в расположении были аккуратно «обуты» в пластиковые крышки от банок, чтобы не карябать полы… На столе, покрытом красной шерстяной тканью, величественно возвышался меловой бюст вождя мирового пролетариата.
Они были не первыми. В спальном помещении их уже ожидали порядка тридцати человек — лысых и переодетых в форму, как позже выяснилось, накопивших за трое суток службы некий опыт. Сейчас ранее прибывшие, пытаясь подавить наносным безразличием любопытство, высыпали на «взлётку» и молчаливо присматривались к новеньким.
VI
— Сумки на пол. В две шеренги становись, — младший сержант пел, а не говорил, тянул слова, стараясь произвести впечатление. Маленький, полненький, кривоногий, светлый.
«Ангелочек, только бритый… Берцы с чужого плеча… или как это грамотно сказать? С чужой ноги? Подковами цокает как конь… Педальный!» — последнее определение развеселило, и Он непроизвольно улыбнулся.
— Ты чё щеришься? Я говорю что-то смешное? Шаг вперёд, расскажи, вместе посмеёмся.
«А мы не у одной учительницы учились?» — снова про себя подумалось Ему, и улыбка растянулась ещё шире.
— Ты надо мной ржёшь? Весёлый по жизни? Здесь землячество, и твоих никого. Тебе жопа. Понимаешь, дух?
Ему не хотелось останавливать запал юного командира, которого про себя прозвал «Молодым», напротив, захотелось увидеть куда его бравада в конечном итоге вывезет. Поэтому смотрел в пол, при этом чётко отслеживал движение ног, обутых в ботинки на размер, а то и на два больше его маленьких ножек.
…
Спортзал стал Ему домом. Ежедневные, а перед соревнованиями и по два раза на день, тренировки — единственным настоящим интересом, а может даже смыслом жизни. Тренер заменил отца. Наставляя бойцов, он говорил: «Глаза и ноги. Следите за глазами и ногами соперника. Руками можно обмануть, телом можно сделать ложный финт, глазами тоже можно ввести в заблуждение, но на такое способны лишь мастера, и только ноги не обманут никогда. По расстановке ног ты увидишь следующее движение соперника. По глазам — его состояние».
Тренер не просто учил держать баланс, читать атаки, уходить от них, коротко бить и бросать, принимать удары с открытыми глазами, владеть холодным оружием, работать азартно, играючи. Он, воспитанный лихой годиной, прошедший допросы в сформированном из оторви голов молодом отделе по борьбе с организованной преступностью, ещё и щедро делился своим жизненным опытом, причём с необъяснимой откровенностью, принимая мальчишек любое время и в любом состоянии.
Можно было прийти к нему домой в ночи со своими катастрофами, и ни тихое недовольство молодой жены, ни капризные стоны маленьких дочек из спальни не могли помешать долгому откровенному разговору в тесной хрущёвской кухоньке. Он, заглядывая в мятежные подростковые души, слышал их, понимал, в ответ получал безоговорочное подчинение и бескорыстную помощь.
Они были соседями. Сорокаминутные пешие прогулки от зала до дома стали великой школой постижения житейской мудрости в довесок к физической подготовке. А ещё были совместные походы, лагеря, рыбалки, где Он упражнялся в приобретении добродетелей терпения и хладнокровия, которых, по словам Тренера на посиделках у ночного огня, где подводился итог улову, «недостает менталитету некоторых из здесь присутствующих».
…
Распалившийся младшой опасно сократил дистанцию. Слева подходил второй. Пора было действовать.
— Не подходи ко мне, — взгляд, как щелчок затвора автомата пригвоздил ноги молодого командира к полу, но не остановил язык.
— Ты это мне? А если подойду?
— Молодец, что слушаешься. Хороший мальчик.
— Слышишь, чурка, ты рамсы не попутал ли? — боковое зрение контролировало размытый объект сбоку.
— Не здесь и не сейчас, — третий голос спокойно, но властно потушил энтузиазм нападающих. — После баньки вечерком побалакаем.
«А вот за чурку придётся тебе ответить…» — мысли через взгляд говорили громче слов.
…
«Запомни: жди момента. В бою, как и в жизни: если сразу кинешься реваншироваться, — эффекта будет мизер. Жди. Наслаждайся ожиданием — момент обязательно наступит. Слышишь: обязательно! Тогда и включайся по полной. Ни в коем случае не оставляй без ответа: потеряешь уважение соперника — проиграешь бой. Потеряешь уважение к себе — похоронишь жизнь».
Тренер обладал огромным словарным запасом, при этом был лёгок в общении — не грузил тяжеловесными терминами, складывая выражения, исходя из уровня собеседника. Строгий и суровый на тренировках (брал живые расписки с совершеннолетних или родителей тех, кто не достиг восемнадцати, при работе с острозаточенными ножами), в то же время понимающий и полностью принимающий каждого при живом с ним общении.
«Оскорбление хуже удара», — учил он. — «Можно не ответить на удар, можно подставить другую щеку, когда желаешь проявить свою ментальную силу, а вот не ответить на оскорбление нельзя. Словом или делом, поступком прямо или исподтишка — хам должен быть наказан. Рано или поздно. Это твой авторитет, твоё кредо. Ты можешь потерпеть, но только для того, чтобы дождаться своего часа. Не забудь, не прости».
Однажды, в один из первых дней занятий, взрослый нахал, который уже имел определённые успехи, назвал Его при Тренере чуркой. Тот услышал, дал команду: «Оба в ринг», а сам пошёл в угол к Нему. В присутствии советчика и мотиватора «чурка» вхлам разделал опытного бойца. Помнил, как, вытирая Его кровоточащий нос и заглядывая в горящие глаза, Тренер спросил: «Как тебе? Легче, чем было до боя?» Да, было, несомненно, легче.
VII
Баня — старое здание с окнами из разноцветных стеклянных блоков и выбоин, наспех забитыми большими лоскутами тряпья… Нет ничего постояннее временного: бещали заделать раствором… но так и не заделали.
Четвёртый пост. Под охраной и обороной — банно-прачечный комплекс и вещевой склад. Узкая тропинка караульного вокруг построек. Срочники, отдавшие не менее четверти долга Родине, предлагали приличные барыши, чтобы встать на службу ко времени купания военнослужащих женского пола и офицерских жён. Казино, рулетка, фортуна… страсти, разочарования от пустого поля, на которые поставил все имеющиеся армейские фишки в виде банок сгущённого молока или тушёнки, либо невообразимая радость от случая, когда на-гора оказываешься в нужное время в нужном месте.
График подачи горячей воды, казалось, целиком зависел от капризов славянского духа бани, ревностно хранившего её для ублажающих его самодурство. Поэтому отметка в распорядке: «женский день» совершенно не гарантировала получения будоражащих, давно забытых, острых ощущений. Напротив, выявляла счастливчиков и делала всеобщим посмешищем полагавшихся на строгий военный режим. Банщиков ценили…
В день приезда вода оказалась в наличии. Около «банного комплекса», куда входили помещения прачечной и термической обработки белья, где при высокой температуре уничтожаются яйца бельевых вшей, а также осыпаются пластиковые пуговицы кальсон и теряют эластичность резинки трусов, удалось надёжно припрятать нож…
Вещевой склад. Опытный старший прапорщик, небрежно оглядывая «контингент», определял размер обмундирования:
— Прикинь, китель, — серьёзно проговорил он, бросив слежавшийся камуфляж на широкую полку перед Покурить-бы, — рукава коротки будут, но хоть что-то. Куртки такой нет, пока в шинельке походишь. А вот с сапогами… Сорок шесть, не меньше…
— Сорок семь с половиной… — скромно ответил тот.
— Ну да, соответственно росту… Что у тебя на ногах? Ботинки? Чёрные? Пока походи в неуставных, а там разберемся. Следующий!
— Сорок шесть. Держи. Да не стесняйся, крепче возьмись. Крепче! Прижми, как девушку, и береги то, что Родина тебе доверила! Размер Ноги?
— Сорок четыре.
— Эх, вот это ласты себе отрастил! Наверное, мамка ботинки на размер больше покупала, — цокнул языком и продолжил бородатой шуткой: — Трусы надо было широкие носить, трусы, а не лапы отращивать.
Недоофицер по-лошадиному заржал, ища глазами поддержки у столпившихся только покинувших дома мальчишек. Большинство одобрительно оскалились.
— Не смешно? — перед ним стоял спокойный новобранец, южных кровей. — Сорок восемь. Забирай. Нога?
— Пятьдесят четыре, пожалуйста.
— А?! Нога пятьдесят четыре? Ого!!! — ни одна мышца не напряглась на лице… Видя, что шутка не оценена, сделал вывод, что чувство юмора у данного будущего воина просто отсутствует как таковое, поэтому браво закруглил: — Держи, что дают. Размер ноги?
— Пятьдесят четыре, — уверенно повторил Он.
Глаза встретились.
— Ты же в нём вертеться будешь, как карандаш в стакане. Оно же не сядет на тебя, балахоном будет висеть, — намного мягче и как-то неуверенно ответил прапор.
… Солдаты прозвали его Жопа, так между собой и называли «старший прапорщик Жопа». Безобидный, маленького роста, кругленький, но плотный — бывший гиревик-разрядник. Вечно смеющийся пошляк, постоянно поющий в голос или мурчащий себе под нос известные хиты шансона. Одинокий, спрыгнувший через стакан с иглы, на которую подсел после пережитых ужасов новогоднего штурма кавказской твердыни.
«Тумтурумчик» — первое, что пришло на ум. «Прапорщик Тумтурумчик». Уж очень был похож на весёлого круглого пирата из мультфильма про Тайну третьей планеты.
— Давай на спор. Есть чем проставиться? Если пятьдесят четыре сядет — любой каприз, в мыслимых пределах, конечно. Если нет, то три моих желания.
— Пачку сигарет пацану! — пятьдесят четвёртый сел, как влитой. На лице Покурить-бы, как на морде голодной собаки отразилась вся гамма чувств: от полной безнадёги через искреннее удивление к трогательной благодарной преданности. Он бы завилял хвостом, если бы тот у него был.
— Вот ты, боец… Несуразный… Но фактура… А на вид и не скажешь… Удиви ещё раз: Размер ноги?
— Сорок четыре.
— Не удивил, — вновь прищёлкнул языком Тумтурумчик-Жопа.
…
Он любил носить просторную одежду. Не потому, что удобно, хотя и потому тоже, а потому что Ему доставляло особое удовольствие эпатировать людей. Сколько раз Он срывал на спор скидку с опытных продавцов вещевого рынка — не сосчитать. А ещё за свободным кроем легко маскировалось здоровое тело, что позволяло ослабить бдительность противника и в самый неожиданный момент провести короткую эффективную контратаку. «Будь незаметным, но эффективным, не броским, но полезным» — так учил Тренер.
…
Теплая вода приятно смывала с жёстких чёрных волос пыль прошлой гражданской мирной жизни. Послушное сухое, словно выточенное, тело, которое, не смотря на юношеские прыщи, вызывало здоровый интерес у противоположного пола, покидали запахи поезда. Он не был похож на качков с модных фоток, мышцы не выпирали безобразными буграми, делая их малоэффективными в практическом применении. Но крупная кость, мощные предплечья, жилистые руки с доминирующими трицепсами, развитый торс, крепкие, но не раскачанные ноги и сутулая осанка позволили бы разглядеть опытному взгляду единоборца.
Вдоль тёмно-зелёных стен раздевалки стояли в цвет крашенные вешалки-лавки. На табурете сидел очередной клиент местного парикмахера и вздрагивал под машинкой:
— Чёлочку оставь, — в свойственной ему ноющей манере попросил Покурить-бы. На что ожидаемо получил отказ:
— Духам не положено, — цирюльник отвечал, растягивая слова, а потом высунув от старания кончик языка, добавил, — не торопись, доживёшь и до чёлочки.
Тучный ефрейтор без ремня и в тапочках вещал:
— Сдаём гражданскую одежду сюда. Кому надо, тот имеет возможность отправить посылкой домой. Но для этого тоже сдаём вещи сюда.
— Ага, никогда ты их больше не увидишь, — шептал парадно одетый мальчуган.
— А какого ты одевался, как на свадьбу? Пиджак, брючки, туфельки, пальтишко... Попроще не было одежды?
— Не поверишь, со свадьбы в военкомат и поехал. Не со своей. Друга. По пьяни пошли погулять, тут и приняли. В милиции определили как уклониста, вот и приехал, в чем был. Хорошо хоть мать успел предупредить, в дорогу сумку собрала…
В помещение вошёл знакомый уже Комендач в сопровождении двух крепких бойцов:
— О, вот ты где! — обратился он к парадно одетому парню. — Я тебя ещё на входе заприметил. Дай-ка примерить, — он стал прикладывать к себе брючки. — Не возражаешь? Подари по-братски…
— Продаст, — послышалось со стороны.
— Опа, опять борзый. А я и по твою душу. О нём рассказывал, — обратился он к двум сопровождающим. — Объясните как можно доступнее мальчику «ху из ху». И что за «ху» он теперь здесь.
— Выйдем, — предложил один из них.
— Да зачем выходить-то? Давай прямо тут, чтобы и другие послушали. Впрочем, много текста. Как считаешь, не пора бы уже перейти к общению при помощи жестов? — спросил Он у одного, а упал почему-то другой. Не успел первый коснуться третьей точкой кафельного пола, как второй захрипел и, прокрутившись на четверть оборота, рухнул к ногам не сориентировавшегося с брюками Комендача.
— Поторгуемся? — тёмные, как две чёрные дыры, глаза сверлили обескураженного старослужащего.
— Три сгухи, — нашёлся тот.
— Мало.
— Шесть и три тушняка.
— Мало.
— Всего по шесть.
— Мало.
— Чего ты хочешь? — не понимая, остановился Комендач.
— А ты как думаешь?
— Извини, не обессудь, — понял, чего от него ожидают, «дедушка». — Такой порядок, не мы придумали.
— Зачтено, но сгуха и тушняк прилагаются. Плюс ещё сигарет и чая накинь. Принесёшь, тогда и заберёшь.
— А куда? Ты серьёзно думаешь, что у тебя получится его заварить?
— Сегодня вечером, после отбоя… Приходи, поучаствуешь в трапезе.
— Я буду! — с неподдельным интересом и лёгким недоверием ответил опешивший модник.
— Сделку одобряешь? — пострадавший, понимая невозможность отказа, послушно закивал головой.
VIII
— Вот теперь вы похожи на бойцов, — Мажор удовлетворенно, с усмешкой, причесывал взглядом в миг ставшие одинаковыми ушастые головы. Выбивалась из общего однообразия лишь одна из них.
Он представился:
— Я ваш командир взвода. Чуть позже познакомимся с командиром роты и его заместителем по работе с личным составом. Также познакомьтесь с сержантами — это ваши отцы-командиры, только младшие. Основные коммуникации будете держать через них. Если что случится — сразу докладывать мне. Это всем понятно? — три лысые шеренги послушно закивали.
— Смирно! — неожиданно резанула изнеженный гражданкой слух новобранцев незнакомая команда. Тут же к двери выбежал на доклад сержант со штык-ножом на поясе. В расположение вошли два офицера: майор и капитан. — Вольно, — тихо скомандовал тот, что был старше по званию. — Вольно! — набрав воздуха, во всю глотку проорал дневальный, от чего старший по званию недовольно поморщился.
Высокий худой майор с аккуратными усиками, в недорогих очках оказался командиром учебной роты. Худощавый, чуть пониже ростом капитан — замполитом. Держа руки за спиной, меряя коричневый кафель пола длинными неторопливыми шагами, командир спокойным голосом вещал:
— Самое главное правило. Мы — отдельное подразделение. Если у нас что-то произошло, оно не должно выходить наружу. Просто сразу, напрямую докладывайте мне… Это всем понятно? — смущенно бритые новобранцы ответили и на это общим согласием, хотя в их взглядах читалось отсутствие уверенности из-за лёгкого диссонанса с предыдущей вводной от командира взвода.
Дальнейшие слова были всего лишь распаковкой основной мысли. Монотонно пережевав и несколько раз повторив, ротный очередным согласием заставил проглотить главный посыл. После чего неожиданно резко, гневно играя желваками, не поворачивая головы, выстрелил:
— Тиры! Бегом марш к личному составу для знакомства!
Резкая смена тональности была подхвачена капитаном, который пробасил в сторону сорвавшихся со своих мест сержантов:
— И как из таких понимающих новобранцев получаются в конечном итоге такие дебилы?
В принципе знакомиться не пришлось. Командиром Его отделения оказался тот, которого Он прозвал Молодым. Командиром второго — оскорбивший Его сержант по прозвищу Заяц. Командира третьего отделения пока не было, а заместителем командира взвода назначили того, кто остановил разгорающийся конфликт. По всему было видно, что товарищ в авторитете, потому тут же получил соответствующее прозвище: «Авторитет».
Вообще было заметно, что здесь не сильно заморачивались с кличками. Производная от фамилии и будет тебе вторым именем после звания. Иванов становился Ивашкой, Татьянин — Танюхой, Батыршин, соответственно, — Батыром. Иногда вырисовывались очень интересные вариации. Например, сержант (наполовину грузин) Нуцубидзе получил своё прозвище из-за дефекта дикции старослужащего, проводившего вечернюю поверку. Тот банально не мог сложить непривычные слоги в единое слово, что и привело к некоторому отклонению: именоваться он стал фирмонимом одного из лидеров японского автопрома — «младший сержант Мицубиси». Бывало, что ярко выраженные, приметные с первого взгляда черты характера или броские особенности внешности становились основой для дальнейшего нарекания: угрюмый и вечно недовольный становился Кислым, форма бровей в виде трагического надлома превращала носителя в Унылого. Но эти исключения только подтверждали сложившееся правило.
Клички офицерам и прапорщикам, напротив, чаще выписывались, исходя из доминирующих черт характера. Правда был один случай…
Майор, вследствие тяжёлого ранения получивший ампутацию двух стоп и левой руки по локоть, а также потерявший глаз, оставался в штабе части на незначительной должности. Чёрный юмор, если таковой можно назвать юмором, на котором зачастую держится ментальное здоровье военнослужащих, чтобы от чрезмерного переполнения новыми яркими впечатлениями не «двинуться кукухой», окрестил его «майором Разборным».
Обряд инициации молодого бойца, впервые заступившего в наряд, или же вновь прибывшего офицера, состоял в том, чтобы послать его с пустяковым поручением в штаб, найти майора Разборного и решить с его помощью поставленную задачу. Ничего не подозревающий, свято верующий в офицерскую честь или же солдатскую дружбу, шёл и чётко, как обучали в военном училище или же натаскивали на КМБ, по-уставному рапортовал: «Товарищ майор, разрешите обратиться? Ваша фамилия Разборный? Мне необходимо то-то, в зависимости от того-то».
Изначально, конечно, нервничал, но потом привык и стал легко воспринимать ритуал «прописки», по-доброму поддерживая его. Давал, например, приказ собрать все зубные щетки в казарме (если перед ним был срочник) и принести их на дезинфекцию. Или же, если церемонию проходил офицер, срочно со всех рот принести на проверку всю документацию. Причём журналы возвращал исключительно за коньяк. Такой, недешёвый коньяк, кстати. А куда было деваться? Служба… Обращения не переставали поступать до самого его почётного дембеля.
Добрый был человек — не представлял жизни без армии, с пониманием относился к личному составу. Не ожесточился. Любили и его в ответ… той самой странной солдатской любовью, что выражается в возможности иногда не зло подтрунивать над человеком.
— Слушаем сюда. И очень внимательно, — Авторитет говорил спокойно. В словах чувствовалась власть явно бóльшая, нежели позволяла ему должность. Страх, что витал в покорном молчании младшего командного состава, свидетельствовал о том, что не на пустом месте сформировалась его репутация. Всем своим видом он давал понять, что к нему позволялось обращаться исключительно снизу вверх, с показным уважением, основанным на страхе. — Хоть ротный нас и ненавидит, мы — сержанты — здесь сила и хозяева. Замполит будет вызывать вас по одному и говорить, чтобы обо всём докладывали ему. Он — хороший мужик, но инстинкт самосохранения вам сейчас должен подсказать, куда в первую очередь вы будете обращаться по всем, заостряю внимание: по всем вопросам.
Он действительно привык к такому к себе отношению. Даже служаки одного с ним призыва побаивались получить в его лице опытного, сильного и хитрого врага. Авторитет продолжил:
— Потом вы пойдёте в клуб и будете слушать зама полка по воспитательной работе. Этот маслом мажет так, что не поверить будет трудно. Скажу сразу — гнилой человек. Насквозь гнилой. Только о себе, только о погонах. Ни за что с ним не связывайтесь. Хотя я уже вижу, кого из вас он в перспективе подомнёт и сделает ротным стукачком. Вижу, что ты, — он кивнул в сторону бойца, — первый прогнёшься, а ты, — посмотрел на другого, — сломаешься. Да и вообще вижу, кто на что способен. А с тобой, — он попытался поймать спокойно блуждающий взгляд до черноты тёмных глаз, — я не закончил. Сегодня после отбоя разговор в бытовке. Вдобавок, для полноты картины, обсудим ещё и банный инцидент.
Немного удивившись, что не Ему одному дано читать людей, Он согласился с выводами Авторитета насчёт недалёкого будущего бойцов. Но ещё больше поразился результату дуэли взглядов. Тот оказался одним из немногих, кто не просто выдержал, но смог спокойно конкурировать с Ним в данной дисциплине.
Ситуацию разрядил ворвавшийся в расположение Мажор:
— Идём со мной, — палец ткнул в крепкое плечо. Они вышли и казармы на улицу. Мажор закурил. — Слышал, уронил в бане двоих. Чем занимался?
— Случайно вышло, сам не понимаю как.
— Тебе фамилия Н-щук знакома?
— Не припомню.
— А он тебя хорошо помнит. Ты с ним как-то сошёлся на турнире, а я в училище кувыркался. Привет тебе передаёт. Что за тайны? Скрыл звание мастера, зачем?
— Не хочу привлекать лишнего внимания.
— Так и не привлекай, — Мажор хотел потеребить оставленную парикмахером в бане чёлку, но та профессионально избежала контакта.
…
Он хорошо помнил досадное поражение, которое ему нанёс «мальчик в трусиках». Это был даже не турнир, но вызов. Чтобы ученики не засиживались на летнем перерыве, Тренер договорился провести показательные спарринги по правилам бокса: «Мои почувствуют ручки, боксёры поймут, что не только они мастера кулачного боя».
Городская власть с удовольствием утвердила мероприятие. Зал был до отказа набит зеваками и болельщиками. Он вышел явным фаворитом: яркий, в новых дефицитных «адидасах» на ногах, в перчатках на липучке, с двухслойной чёрной капой во рту. Под музыку из японского магнитофона, что принесла группа земляков, под съёмку на диковинную тогда видеокамеру, перепрыгнув четыре каната, оказался в ринге. В противоположном углу его ожидал худысенький мальчонка в однотонных коротеньких шортиках и простых советских чёрно-белых кедах. Маечка — алкоголичка, выкрашенная в домашних условиях в цвет угла, вместо боксёрского бандажа — хоккейный (его легче было достать), видавшие жизнь, плотно набитые конским волосом перчатки на шнуровке. Завершал картину старый коричневый кожаный шлем с «ушами», от чего обладатель данной реликвии становился похожим на забавную мартышку.
Несоответствие мастерства и внешнего вида обескуражили. После короткого незамеченного удара, счёт рефери для Него начался с цифры «три». Восстановиться не успел… Первое поражение, причём досрочное, плотно прописалось в Его «подкорке»... До этого считал себя непобедимым.
Скрытая невидимая сила мальчонки поразила Его. Захотелось стать таким же незаметным, но неожиданно эффективным. Захотелось заставать противника врасплох… И Он стал учиться. Учиться прятать взгляд, маскировать темперамент. Учиться по-взрослому ожидать подходящего времени для малозаметного, но результативного действия.
Тогда же Тренер и объяснил: «Есть люди — жертвы, и есть — хищники. Обычно удовлетворяются такой классификацией. Однако, ещё есть, хоть их и мало, — охотники. Они могут притвориться жертвой, могут прикинуться хищником… они нацелены на результат. Вот ты сегодня и нарвался на такого: опытного, жестокого бойца. Будучи и считая себя хищником, ты увидел в противоположном углу жертву. А он сделал всё, чтобы ты так подумал, потерял бдительность и… упал. Согласись, если бы это был чемпионат страны, если бы он был в такой же дорогой форме, то иначе бы провёл бой. Вот мой совет: следи за глазами, следи за движениями. Они вскроют истинную личину соперника, за каким бы образом он не прятался, кем бы ни пытался предстать перед тобой».
Полный текст можно скачать по ссылке: https://ridero.ru/books/nokhcha/