"Людей действительно нет, но потому, что их как следует не ищут... Энергичный администратор считается лошадью в фарфоровой лавке, — его убирают и ставят фарфорового китайчика, кивающего на всё головой".
12 марта 1911г.
П. А. Столыпин «остаётся». По крайней мере, таковы последние известия, напечатанные в еврейских газетах жирнейшим шрифтом: премьер-министр наконец «взял назад свою отставку». Ну, и слава Богу. Сохранить выдающегося человека это значит приобрести его. В итоге почти недельной тревоги может оказаться, что она была ложная. В таком случае, пожалуй, тревогу не нужно было и делать. За два ближайших года это второй «министерский кризис», т.е. второй уже раз П. А. Столыпин подаёт в отставку и берёт прошение назад. Это, если говорить правду, немного часто для столь громкого события. Кроме неизбежных при демократическом строе парламентских скандалах, похожих на дурной климат, наклонность министров подавать в отставку именно в самый затруднительный момент вносит ещё одно тягостное условие, с которым и приходится считаться,—условие постоянной ненадежности правительственного состава. П. А. Столыпин сделает хорошо, если исправит порыв свой и вернётся к власти, но вообще говоря - в интересах государственного такта и достоинства столь же неудобно часто «брать назад» отставку, как и подавать её.
Правительство должно быть серьёзным и категорическим. Мы все изнервничались: Г. Дума поминутно впадает в истерику, Г. Совет охвачен раздором партий (ибо и туда, в качестве дрожжей, подпущены жидо-кадеты, Поляки и высокопоставленные оппозиционеры),—наконец печать, которая, казалось бы, обязана была поддерживать спокойствие духа и здравый смысл, и печать, отравленная жидовством, вносит в расстроенное общество свою долю гвалта и скандала.
При общей нервности, похожей на неврастению, нужно, чтобы хоть правительство состояло из людей крепких и уравновешенных.
Единственно, что спасает больного человека, это присутствие в нём здоровых органов — например, хорошего желудка, хорошего сердца, хорошо действующего мозга.
России необходимо держать в порядке сердце своё и мозг,—необходимо, чтобы небольшая группа правящих людей отличалась тем хладнокровием и железной стойкостью, какою отличалась старая великорусская порода, создавшая государство.
Если кризис прошёл, то все почувствуют облегчение. Но в том смысле, в каком я понимаю, кризис не прошёл. Обе стороны получают возможность провести его без драматических эффектов — не как болезнь, а как акт здоровья. Если с разных сторон слагаются ультиматумы — Se soumettre ou se démettre, — то пусть будет и так, но этот процесс внутреннего приспособления следует пережить без взрывов, в той тишине, в которой образуются естественные ткани.
На правое крыло Г. Совета мечут громы, обвиняют его чуть ли не в государственной измене. Но теперь, вытащив карету правительства из трясины, не лишне обдумать, что случилось. Ничего ровно не случилось трагического.
Система курий в законопроекте о западном земстве отклонена не без очень серьёзных оснований. Я в своё время (года два тому назад) писал против курий. Я считаю опасным и недостойным великого государства установлять принцип нескольких национальностей в одной Империи.
Особенно опасным мне представляется допущение равноправия нескольких национальностей. Хотя и Поляки, и Евреи суть действительно чуждые России народности, но, или нужно совсем освободиться от них (что было бы идеальным), или, если этого нельзя, то нужно поддерживать во всей силе факт, созданный историей, т.е. факт покорения этих чуждых нам народцев.
Покорение предполагает вечную их покорность господствующему народу, вводя же курии, устанавливая земское и политическое «самоопределение» чуждых племён, вы вовлекаете Россию в гибельный для неё австрийский принцип, и даже хуже австрийского, ибо инородцы у нас (особенно в Западной России) вкраплены в самую толщу русской народности.
Я не вижу смысла в том, чтобы заводить какие-то зачаточные государственности в черте Русской Империи и в тканях русского населения.
Я против укрепления в Западной Руси польского элемента признанием за ним куриальной обособленности. Я, как читатели благоволят припомнить, полагаю, что польский вопрос, составляющий проклятие для обеих славянских рас, разрешится не раньше, чем будут ликвидированы два нашествия: Поляков (со времён Витовта) на Западную Россию и Русских (со времён Екатерины) на Польшу.
В интересах этой идеи нужно не расширять права Евреев и Поляков в коренной России, а всемерно суживать их, постепенно вытесняя польско-еврейский наплыв. Это прежде и делалось, но новый режим помешан на демократическом равноправии и вся старая умная политика идёт насмарку.
Кроме коренной безсмыслицы политического равноправия, система курий была бы тем опасна, что давала бы фактически преобладание Полякам.
П. А. Столыпин не принял, по-видимому, в расчёт, что под именем русских землевладельцев в Западном крае очень часто нужно разуметь подставных лиц, за спинами которых прячутся действительные хозяева - Поляки и Евреи.
Все эти подставные Русские, состоящие на содержании у инородцев, внесли бы в русские курии дух полного угодничества перед Поляками и Жидами, и земство, как ни поверните, вышло бы не русское, а жидо-польское. Правда, и теперешняя система земского управления несовершенна: чиновники русские являются хозяевами чужого хозяйства, но ведь своих хозяев западное земство всё равно не получило бы, а получило бы почти наверно Жидо-Поляков.
Русские чиновники не важны, но всё же они ближе к интересам коренного русского населения, чем Евреи и Поляки. Русские чиновники, как приезжие, усиливают русский элемент, оседая в губерниях, где русской интеллигенции так недостаёт. Вот главные, как я слышал, соображения, заставившие правую национальную партию Г. Совета голосовать против законопроекта П. А. Столыпина.
Октябристы кричат об «интриге» против премьер-министра, но, кажется, тут нет никакой интриги, а совершенно открыто выражаемая неуверенность в г. Столыпине, как руководителе нашей национальной политики.
С одной стороны, П. А. Столыпин как будто националист, с другой же это «националист прекрасных намерений», остающихся весьма удобною мостовой, которую топчут инородцы. Примириться с этим искренно русские патриоты Г. Совета не могут. Вот почему, приветствуя завершение кризиса, следует помнить, что он не прошёл, а лишь отложен.
Говорят: «людей нет»,—если икс не хорош, назовите игрека, достойного его заменить. Мне кажется, наше политическое безлюдье составляет одинаково ужасную правду и неправду.
Людей действительно нет, но потому, что их как следует не ищут.
Их ищут в крохотном излюбленном загончике, пренебрегая «океаном земли русской» (выражение Петра Великого).
Людей действительно недостаёт среди тех нескольких десятков фамилий, которые в течение целого ряда последних поколений выращивались, завёрнутые в пух и вату. Попадаются, конечно, и тут, наперекор воспитанию, сильные характеры, но их боятся.
Анти-дарвиновский отбор, установившийся у нас на верхах общества, требует, чтобы молодой человек казался ramolli — если не телесно, то духовно. Энергичный администратор считается лошадью в фарфоровой лавке, — его убирают и ставят фарфорового китайчика, кивающего на всё головой.
Вот основная причина великого оскудения нашей государственности: к центрам, где необходима энергия, напряжённая до свечения, до молниеносной воли,—притекают слишком инертные элементы.
Но что у нас в России есть люди—талантливые и сильные—за доказательствами не нужно ходить далеко. Просмотрите ряд ближайших назначений в военном ведомстве. Так как это ведомство держится уже шкурным вопросом—быть или не быть, то здесь приходится отступать от анти-дарвинского принципа. Нужны героические люди—извольте их,—их сразу выдвигается целый ряд.
Недавно я писал о блестящем назначении ген. Лечицкого на Дальний Восток вместо престарелого ген. Унтербергера. Несомненно, одно появление жизнедеятельного и отважного генерала на запуганной окраине будет сигналом к новой жизни.
Как в часах, в административной машине главная часть—центральный двигатель, пружина. Упругий и неутомимый, влюбленный в военное дело ген. Лечицкий (кажется, сын священника по происхождению) внесёт то, что всего необходимее для обороны—силу, моральную и физическую.
Не менее удачным следует счесть назначение ген. Мартынова начальником корпуса, охраняющего нашу Манчжурскую дорогу. Командир знаменитого Зарайского полка, которого атака была признана изумительной даже Японцами и западной военной печатью,— ген. Мартынов, честно заработал своего Георгия не в пример некоторым товарищам тыла. Ген. Мартынов окончил академию генерального штаба (обстоятельство по нынешним временам мало рекомендующее, ибо эта школа выпускает более теоретиков и метафизиков, чем практиков войны). Ген. Мартынов к тому же—талантливый писатель, автор двух замечательных книг о прошлой войне (обстоятельство тоже неблагоприятное: хорошие писатели, кроме Цезаря и Наполеона, обыкновенно плохие полководцы). Несмотря на это, по капризу природы, ген. Мартынов действительно боевой офицер и, кажется, хороший администратор. У него есть драгоценное свойство—быстрота понимания и замечательная решимость. Немножко скомпрометировало его несчастное прикосновение к издательству одной жидокадетской газеты, но это было ещё в те годы, когда газета, теперь покойная, казалась русской. Жестоко наказанный гг. Евреями, русский генерал, молодой и блестящий, снова пошёл на Восток, где можно ждать войны и где ему придётся первому подставлять грудь под выстрелы.
Минуя несколько второстепенных очень удачных назначений последних дней (генерала М. М. Бородкина, ген. Михневича и др.), нельзя не упомянуть о призвании на новые посты таких выдающихся героев войны, как генерал Мищенко и Вл. Н. Никитин.
Уход ген. Мищенко из Туркестана после столкновения с сенатором Паленом оплакивался всей армией. Говорю «оплакивался», ибо буквально такое впечатление производила масса писем, полученных мной от разных офицеров, где военные сподвижники ген. Мищенко не находили слов, чтобы достаточно возвеличить любимого начальника. Некоторые военные писатели критикуют действия ген. Мищенко (набег на Инкоу), но все отдают справедливость его удивительному безстрашию и военному духу. В качестве главного атамана донских казаков ген. Мищенко, надо думать, поднимет несколько упавший знаменитый орден,—тот поистине рыцарский орден, который пять лет назад спас Россию от бунта и за это терпит теперь, под видом реформ, самые назойливые попытки обмещанить его, деморализировать и обезсилить.
Казаки с сокрушением вспоминают другого героя—ген. Самсонова, который вдохнул было казачеству надежды, — но что делать,—Самсонов понадобился на фронте возможной борьбы, именно в Туркестане. Случись, не дай Бог, война—и ген. Мищенко, конечно, не засидится в Новочеркасске,—но ведь и Дон не засидится.
Из русских имён, высокое назначение которых ласкает ухо, особенно приятно подчеркнуть имя ген. Никитина. Вот при всей скромности удивительный русский человек, в своём лице красноречиво опровергающий предрассудок, будто у нас «людей нет».
Как же так нет, когда вот они, все чисто русские, деятельные, отважные, сумевшие прославить себя даже в несчастнейшую из наших войн.
Так как ген. Вл. Н. Никитин назначается командующим войсками иркутского военного округа, то читателю достаточно взглянуть на карту, чтобы оценить огромную важность этого назначения.
«Что день грядущий нам готовит»—этого, кажется, сам Аллах не ведает. При всём желании избежать войны, она может нагрянуть совершенно как шквал от зюйд-оста, и, хотим мы этого или не хотим, придётся защищаться. Как Лечицкому и Мартынову, ген. Никитину доведётся первому, перекрестясь, вынимать саблю из ножен и проделывать то самое, что проделывали все наши хорошие полководцы за тысячу лет.
Любопытно припомнить — ибо все мы страшно забывчивы—откуда явился ген. Никитин. В истории русско-турецкой войны 1877 г. отдельно значится «Подвиг капитана Никитина». Приводя примеры беззаветной храбрости за эту войну, ген. Куропаткин в своих очерках особенно отмечает этот подвиг.
«При взятии Ардагана, подготавливая штурм, капитан Никитин выскакал с батареей на картечный выстрел против предмостного укрепления и тем прекратил доступ подкреплений против штурмующих. Великий князь Михаил Николаевич, награждая за это дело капитана Никитина золотым оружием, сказал: «Ты достоин Георгия, но я уверен, что ты успеешь получить и его».
Предсказание исполнилось в точности: при штурме Деве-Бойну капитан Никитин заставил Турок очистить позиции, и сделал это так блестяще, что великий князь снял Георгия с своей груди и собственноручно вдел ему в петлицу. Как не прошедшему военной академии, Никитину приходилось проходить огонь и дым войны, чтобы конкурировать с патентованными карьеристами. Грянула японская кампания, и ген. Никитин оказывается в самом пекле войны, в Порт-Артуре. На его обязанности было «следить за постоянной готовностью гарнизона к отбитию штурмов».
Припомните бешенство, с каким велись эти штурмы, и упорство, с какими они отбивались. Можно сказать, что ген. Никитин ежедневно делал визиты смерти и уцелел только чудом.
Справедливо полагая, что «солдат передовых окопов должен видеть генеральские лампасы», ген. Никитин посещал самые опасные места. В день падения Высокой горы он был там и рядом с ним был убит его адъютант поручик Успенский. В день смерти Кондратенко телеграмма гласила: «ген. Никитин вполне здоров, совершенно бодр и ободряет других».
Ген. Никитин не допускал даже мысли о возможности сдать Порт-Артур. На заседании военного совета 16 декабря ген. Никитин был самым горячим сторонником того, чтобы продолжать оборону до конца. В длинной и пылкой речи он высказал великую истину, забвение которой стоило нам позора и всех других бедствий. «Наш долг—честного солдата. Часовой стоит у порохового погреба, и если случится пожар, он всё-таки стоит, пока не придёт разводящий и не снимет его с поста. Погреб взлетает на воздух—туда же и часовой! Наш разводящий должен был придти из манчжурской армии, но он не пришёл, стало быть, надо погибать на доверенном посту, а не сдаваться».
О, если бы этот простой и вечный закон войны быль выполнен в точности—Россия оставалась бы непобедимой. Когда малодушное начальство всё-таки сдало Порт-Артур, ген. Никитин добровольно пошёл в плен, не желая отделять себя от солдат и давать какие-либо обязательства врагу. Он обрёк себя на одиннадцатимесячное безвыходное заключение, чтобы не ронять достоинства русского офицера какими-нибудь подписками. Старый кавказец, ген. Никитин отстрадал поистине за чужую трусость. Кроме двух Георгиев—на груди и на шее, кроме золотого оружия, почти все ордена—даже звёзды до белого орла включительно—у ген. Никитина украшены мечами, т.е. получены за боевые заслуги.
Говорят: «людей нет», т.е. нет героев. Но героев делает война, и это не только на поле брани. Нельзя спускать слишком низко тон жизни: низкий тон обезсиливает даже героев,—но если поставить даже мирную деятельность на тон безстрашия и кипучей работы, то сами собой выдвинутся славные характеры.
Как киты в океане, они не видны под поверхностью общества. Но они есть.