Каменные стены, залитые утренним светом. В большом кабинете высокие окна с тяжёлыми портьерами цвета бордо. На стене — герб Аббатства - ладони, держащие глаз, с расходящимися от него лучами света. Возле массивного письменного стола стоит пожилой мужчина в длинной чёрной сутане с золотым галуном по вороту и рукавам. Лицо его сурово, губы поджаты, но глаза сверкают — он сдерживает удовлетворённую усмешку.
Перед ним стоит младший служитель, склоняя голову. На столе — раскрытый пергамент, подписанный Главой Аббатства, Наисветлейшим Брантеусом Озарённым.
— «С этого дня вы возглавляете совет попечителей Восточной области. Поздравляю Вас, Пресветлейший Кассилий Мудрый», — говорит служитель почтительно.
Кассилий отвечает мягко, почти ласково:
— «О, благодарю. Ответственность, конечно, велика… Но я давно готов к ней. Главное — благо нашего Аббатства и королевства. И, разумеется, благополучие тех, кто стоит у их основ».
Он протягивает руку, и служитель почтительно целует его перстень с красным камнем. Кассилий слегка кивает — в его движении чувствуется горделивое величие.
Когда младший выходит, Кассилий садится за стол, берёт гусиное перо и аккуратно вычеркивает имя кого-то в списке, лежащем перед ним. Затем пишет поверх:
«Назначить Илариона. Остальные — под наблюдение. Следить за финансированием из Вилларийской долины».
На его лице — лёгкая полуулыбка, тонкая, самодовольная. Он откладывает перо и берёт бокал с тёмным вином.
В комнате тихо, только за окном слышны крики птиц и звон утреннего колокола. Кассилий медленно произносит самому себе:
— «Наконец-то».
***
Я распахнула глаза, помня каждую деталь видения. Но, как и сны обычных людей, оно вскоре может забыться, поэтому я, не мешкая, вскочила с кровати и бросилась к письменному столу. Рывком открыв ящик, выудила оттуда толстенный дневник снов, не глядя, раскрыла где-то на последних страницах, обмакнула перо в чернила и... поняла, что мой дневник полностью заполнен и чистых страниц не осталось.
"Мрак," - выругалась я. Мне никак нельзя забыть этот сон!
И тут я вспомнила про вчерашнюю находку и достала из ящика вторую книгу с письмами загадочной Э.
Секунду помедлив, я решительно развернула её и добралась до чистых страниц. Прошу прощения, госпожа Э., но пророчество не подождёт.
Я быстро принялась писать. Внеся в мельчайших деталях всё, что помню, я ещё раз перечитала написанное и удовлетворённо откинулась на спинку стула.
Я не могла поверить своему счастью. Надо же, как мне повезло! Накануне приезда Его Светлейшества Кассилия (или можно уже начинать величать его Пресветлейшеством?) увидеть его будущее, да ещё и хорошее. Наставница будет очень довольна!
«Может, даже не заставит вытирать пыль в библиотеке на этой неделе,» - усмехнулась я про себя.
Радостно улыбнувшись, я принялась переодеваться и причёсывать свои длинные каштановые волосы, доходившие мне почти до пояса. Задача не из самых простых, ведь они, как всегда, пытались навязать свою волю и жить собственной жизнью, но, к счастью, сегодня им было лень сопротивляться. Я справилась с ними быстрее обычного и бросилась умываться, а затем прямиком в кабинет Аделии, предварительно аккуратно выдрав из книги страницы с описанием видения.
Кабинет настоятельницы находился в самом конце западного крыла нашего Ордена, который, если посмотреть на него с высоты птичьего полета, выглядел как крест с равными сторонами. Возможно, это должно было символизировать равновесие и порядок. А может, архитектор просто любил симметрию.
Остановившись перед ничем не примечательной дверью, я осторожно постучала.
- Да-да, войдите, - послышалось с той стороны.
Я приоткрыла дверь и вошла в кабинет, крепко сжимая в руке аккуратно сложенные вырванные листы. Комната настоятельницы была тёплой и наполненной ароматами сухих трав и пергамента. Высокие окна, обрамлённые тяжёлыми шторами, пропускали мягкий утренний свет. Над каминной полкой висел портрет бывшей настоятельницы — строгой, сухощавой женщины с таким холодным взглядом, будто она заранее осуждала все твои поступки, включая те, что ты ещё не совершил.
Настоятельница Аделия оторвала взгляд от бумаг и взглянула на меня — её глаза засветились мягкостью.
— Ария, моя девочка… — сказала она с ласковой улыбкой и сделала приглашающий жест. — Подойди. Что-то важное?
Я кивнула и, стараясь держаться уверенно, подошла к столу, протянув листы.
— Мне этой ночью приснился сон… — начала я. — О Его Светлейшестве Кассилии.
Глаза Аделии чуть прищурились. Она тут же отложила перо и взяла бумаги, с интересом пробежав глазами первые строки. Лицо её было спокойным и внимательным. Когда она дочитала, её губы растянулись в довольной, чуть хитроватой улыбке. Она подняла на меня глаза, полные восхищения.
— Моя милая девочка… ты даже не представляешь, как ты нас порадовала этим даром, — сказала она, вставая из-за стола и подходя ближе. — Приснился сон о Кассилии — в канун его приезда! Да ещё и благой! Ах, какое провидение, какое благословение!
Я кивнула, стараясь не выглядеть слишком гордой. Или слишком испуганной. Хотя внутри меня было и то, и другое, и ещё немного желания выпить что-нибудь успокаивающее.
Настоятельница взяла меня за руки и сжала их крепко, почти по-матерински.
— Видишь, как сбываются мои слова? Я всегда знала, что у тебя особый дар, Ария. Не каждая зрящая может увидеть столь ясное и своевременное знамение! — её голос стал мягким, почти певучим. — Ты будешь важной жемчужиной нашего Ордена. Об этом сне мы непременно расскажем Его Светлейшеству. Конечно, с осторожностью… — она подмигнула. — Только то, что следует. Но этого будет более чем достаточно, чтобы укрепить нашу позицию при дворе и в Аббатстве.
Она вернулась к столу, аккуратно сложила листы и вложила их в кожаную папку, которую заперла на маленький бронзовый замочек. Затем села и, улыбаясь, добавила:
— Ты умница. Я горжусь тобой. Об этом сне я сегодня же напишу, куда следует. И скажу, что молодая зрящая Ария Верум уже начала видеть сны о великих людях. Уж поверь, это не пройдёт незамеченным.
Я кивнула, чувствуя, как внутри всё наполняется странной смесью радости и тревоги. Хвала приятно согревала, но я не могла избавиться от ощущения, что такое чрезмерное внимание к моей персоне мне будет не по нраву.
— А теперь — беги, милая, позавтракай, и ни о чём не беспокойся, — ласково добавила Аделия. — Сегодня ты заслужила утро без обязанностей.
«Никак я всё ещё сплю,» - пронеслось у меня в голове. Но я лишь вежливо поклонилась, отступая к двери.
— Благодарю вас, матушка Аделия.
— И не забывай, Ария, — раздался её голос уже вслед, — у тебя великая судьба. Мы лишь помогаем ей раскрыться.
Я вышла в коридор, и только за пределами кабинета позволила себе глубоко выдохнуть. Надеюсь, этот сон не выйдет мне боком.
***
В столовой уже стоял привычный утренний шум: лёгкий гул голосов, звон деревянных ложек о глиняные и жестяные миски, тихий скрип скамеек. Воздух был наполнен запахом горячей каши и травяного отвара, которые готовили по расписанию уже не первое поколение сестер. Я огляделась, отыскивая взглядом привычную фигуру — и заметила Мидею, как всегда, на нашем излюбленном месте у стены, под самым узким окном. Она уже ела, и при этом сосредоточенно листала что-то — может, кусочек псалма, выучиваемого наизусть.
Я подошла и села рядом. Мидея бросила на меня короткий взгляд, и почти сразу отложила ложку, прищурившись.
— Ты какая-то встревоженная, — сказала она вполголоса, склонившись ко мне. — Что случилось? Страшный сон?
Я невольно улыбнулась. Конечно, кто, как не она, заметит. Она всегда читала моё настроение по взгляду, по жесту, по тому, как я сажусь.
— Наоборот, хороший, — ответила я, тоже понизив голос. — Очень хороший. Про Кассилия.
Мидея вскинула брови.
— Серьёзно? Про Его Светлейшество?
Я кивнула. Мы обе инстинктивно наклонились ближе друг к другу, как делают девочки, делясь самым сокровенным.
— Кассилий был в своём кабинете, стоял у стола в чёрной сутане, лицо такое довольное-довольное. Ему объявили, что он — новый глава совета попечителей Восточной области. Назвали его Пресветлейшим Кассилием Мудрым…
— Ого, — протянула подруга.
— Он благодарит, говорит красивые слова про благо Аббатства, про тех, кто «у его основ»… Потом остаётся один, вычёркивает чьё-то имя из списка, пишет: «Назначить Илариона. Остальные — под наблюдение». Потом пьёт вино и говорит сам себе: «Наконец-то».
Я закончила и на миг замолчала. Мидея медленно выдохнула и, быстро оглянувшись по сторонам, сказала:
— Ну ты даёшь, это почти политический отчёт! И до того, как Кассилий приехал. Аделия наверняка в полном восторге, — прошептала она, но в голосе слышалась завистливая гордость.
— Да, на была на седьмом небе от счастья. Сказала, что напишет, куда надо, и доложит там о моих талантах. И… — я пожала плечами, — освободила меня от работы на сегодня.
Мидея всплеснула руками.
— Вот это тебе повезло! Видения, похвала, освобождение. Ещё немного, и тебе начнут шить особый плащ. Или приставят личную служанку.
— Не преувеличивай, — улыбнулась я, краснея. - Лавре же таких почестей не оказывали, когда у неё был сон о самой королеве.
— Пфф, этой выскочке такое не светит никогда, наверняка настоятельница её втайне недолюбливает, - усмехнулась подруга. - Уверена, тебе больше повезёт! Сон про Светлейшего, да ещё в преддверии его визита! Уверена, он будет очень доволен, узнав такие хорошие новости. Твоя репутация теперь взлетит вверх, Ария. — Она наклонилась ближе и подмигнула. — А замолви за меня словечко перед Аделией, а? Может, она и мне разрешит провести день без тряпок и тяжёлых книг.
Я рассмеялась, закрыв рот ладонью, чтобы не привлекать внимания соседок.
— Попробую. Сделаю всё, что в моих силах. Не в одиночку же мне бездельничать сегодня.
— Вот и договорились, — довольно кивнула Мидея и снова взялась за ложку. — А теперь ешь. День без обязанностей — вещь редкая. Его надо праздновать хотя бы полной тарелкой.
Я взяла свою миску и наконец попробовала кашу. Тёплая, с чуть заметным привкусом мяты. Тело начинало расслабляться, но внутри всё ещё дрожала тонкая искорка волнения. Этот день начинался не как все.
***
Первые лучи солнца проникали сквозь узкие стрельчатые окна зала молитв, окрашивая каменные плиты пола золотисто-розовым светом. Я с Мидеей вошли почти последними. За ночь зала остыла, и под сводами было зябко, воздух пах влажным камнем, горячим воском и чем-то едва уловимым, тревожным — как будто сама тишина здесь молилась на грани страха.
Сёстры встали в привычный строй, ряды в синих рясах затихли в ожидании. Высокие колонны словно обнимали собравшихся, и каждое слово, сказанное здесь, отзывалось в их грудях глубоко и почти болезненно. Точно дух богини Ультимы проходил меж ними.
Но вместо привычного голосистого напева первой молитвы, что обычно раздавался с трибуны, послышались шаги. По центральному проходу в сторону возвышения уверенно шла фигура в белых одеждах - Аделия — порой строгая, но любимая многими наставница.
Когда она остановилась у возвышения, в зале воцарилась такая тишина, что слышно было, как у кого-то в животе недовольно заурчало (надеюсь, не у меня).
— Сёстры, — громко и отчётливо начала она, — прежде чем мы вознесём слова Ультиме, я должна объявить нечто важное.
Я почувствовала, как сердце сжалось. Мидея бросила на меня взволнованный взгляд.
— Сегодня ночью, — продолжала Аделия, — Арии Верум был дарован особенный сон. Она увидела Пресветлейшего Кассилия — мудрейшего из старейшин, посланника святого Аббатства. К счастью, сон этот - о добром событии.
Лёгкий ропот прошёл по рядам. Кто-то восхищённо вздохнул, кто-то подозрительно выпрямился, кто-то, возможно, подавился от зависти. Ну или от проснувшегося любопытства.
— Мы ожидаем прибытия Пресветлейшего в течение недели и, я уверена, он будет рад услышать столь добрые вести! Наконец богиня Ультима озарила нашу сестру и Орден Покоя своим благословением! - воскликнула она, вскинув руки.
Настоятельница повернулась ко мне с такой гордостью, что я едва сдержала порыв отступить на шаг назад. Кажется, я влипла. Того и гляди, на меня начнут возлагать всевозможные надежды и обязанности.
— Мы все гордимся тобой, дитя! Твоя зоркость, твоя душевная чистота открыли тебе врата откровения. Быть может, тебе суждено однажды прославить наш Орден!
«О нет, только не это», - подумала я. Прославиться — это прекрасно… если ты не живёшь среди тридцати девушек, соревнующихся за одну порцию признания и кусочек личного пространства в молитвенном зале.
Голоса в рядах вновь зашептались, одни — с восхищением, другие — с завистью.
— Пусть Ультима пошлёт тебе ещё снов. Молись, дитя, чтобы дар твой расцвёл, как лилия на рассвете.
Следуя правилам приличия, я низко склонила голову, чувствуя, как краснеют щёки. Мне казалось, что взгляды окружающих обжигают кожу. Лучше бы сегодняшний сон был пустым, ничего не значащим. Например, про улитку, ползущую по подоконнику. Или про кашу. Каша бы никому не навредила.
Из третьего ряда донёсся едва различимый смешок. Лавра, как всегда безукоризненно причёсанная и стоящая с прямой спиной, словно проглотила метлу, но самую благородную, склонилась к своим двум приближённым, Филинде и Тессе, и что-то им прошептала. Все трое извечно держались особняком, с видом тех, кому дозволено чуть больше, чем остальным.
Высокомерные подружки подавили смех, о чём-то пошептавшись. Мидея, стоявшая рядом со мной, сверкнула на них взглядом, которого хватило бы, чтобы заварить чай.
Пускай шепчутся, мне всё равно. Другого от Лавры и её свиты я и не ожидала. Вот если бы они вдруг начали аплодировать и петь мне гимн, я бы серьёзно занервничала. А так — всё в порядке.
***
После молитвы все мы направились к западному саду, где в тени густых лип располагалась открытая учебная площадка. Там уже ждала сестра Грета — старенькая, сгорбленная, в потёртом сером плаще поверх монашеской рясы. Её волосы, собранные в низкий пучок, были седыми, но глаза — неожиданно живыми, внимательными, с какой-то потаённой печалью. Она опиралась на резную деревянную трость, но держалась с достоинством, будто по-прежнему ощущала в себе власть. Или, как минимум, право спорить с самой Аделией, если понадобится.
На плетёных столах перед ученицами были разложены пучки сушёных и свежих трав — мелирна, полник, ливана, звератень, сушёные лепестки синей васильковой розы - редкость, которую выращивали только в монастырском саду. От них исходил терпкий, горьковатый аромат, щекочущий нос и вызывающий подозрение, что сейчас кто-нибудь чихнёт.
— Сегодня, — начала сестра Грета мягким, хрипловатым голосом, — мы говорим о зелье, которое часто становится первым, что учится варить зрящая. Не потому, что оно сложное, а потому, что нужно. Бывает… увидишь не то, что хотела, и душа начинает болеть.
Она замолчала на миг, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, или просто вспоминала, с какого века она начала преподавать. А затем продолжила:
— Отвар для покоя. Варится на основе трёх главных трав: мелирны, ливаны и полника. Все они снимают напряжение, но… важно соблюдать меру. К нему добавляют щепотку васильковой розы — она усиливает эффект и время воздействия. Без неё покой может оказаться обманчивым.
Она ненадолго замолчала, давая сёстрам время на записи, затем снова заговорила:
— А теперь скажите мне, кто помнит, для чего добавляют звератень?
Она обвела взглядом стройные ряды и остановилась на девушке с тонким лицом и вечно опущенными ресницами.
— Арталия? Быть может, ты знаешь?
Арталия вздрогнула, замерла с пером в руке и пролепетала едва слышно:
— Нет… Простите, сестра, я… не уверена.
Тишина повисла в воздухе на короткое мгновение, и тут, не отрываясь от выведения идеально ровных строчек на пергаменте, громко заговорила Лавра:
— Это знают даже дети. Звератень позволяет лучше запомнить увиденное во сне. Используется, если зрящая быстро забывает пророчество после пробуждения.
— Да, верно, Лавра, — спокойно подтвердила Грета, не выказывая ни удивления, ни особой похвалы.
Лавра довольно улыбнулась, бросив короткий взгляд на подружек. Тесса с Филиндой тихонько захихикали, прикрывая рты, не столько от радости правильного ответа, сколько посмеиваясь над незнайкой Арталией, всё ещё стоявшей с опущенными глазами.
В это время Мидея, сидевшая рядом со мной, скользнула взглядом по «звёздным сестрам» и протянула мне новый пергамент. Я как раз заканчивала свой и уже мысленно прикидывала, можно ли приписать рецепт отвара на полях, не оскорбив этим богиню или Грету.
— Пока звёзды сияют, нам, простым смертным, приходится просто стараться не ослепнуть, - прошептала она. Я с трудом удержалась от смешка.
— Запомните, — говорила тем временем Грета, медленно прохаживаясь вдоль столов, — если пить слишком часто — голова станет тяжёлой, сны — мутными. Покой без памяти — опасен для зрящей. Что бы вы ни увидели, важно помнить. Хоть порой и страшное.
Она снова остановилась, на этот раз прямо рядом со мной, и её старческие пальцы мягко поправили пучок звератени на моём столе.
— Иногда… кошмары тоже бывают важными вестниками, — сказала она негромко. — Не отгораживайтесь от них. Их необходимо принять.
Я кивнула, хотя внутри всё протестовало: принимать кошмары — это как обниматься с жабой.
Когда урок закончился, сёстры начали расходиться. Я задержалась, дождавшись, когда Лавра и её свита выплывут за ворота первыми. Потом подошла ближе к Грете, которая уже складывала оставшиеся травы в холщовый мешок.
— Простите, наставница… — начала я тихо. — Хотела уточнить. Этот отвар… если кошмары повторяются, можно ли пить его каждую ночь? Мне в последние недели часто снилось… нехорошее.
Грета чуть повернулась ко мне, её лицо стало серьёзным, почти обеспокоенным.
— Не чаще трёх раз в неделю, дитя. И только если после молитвы сердце всё ещё не на месте.
Я кивнула. И уже хотела поблагодарить и уйти, как вдруг она добавила:
— Каким бы страшным не казалось нам будущее, его не всегда стоит менять.
Я удивлённо подняла на неё глаза.
— Простите?
Но Грета уже снова занялась мешком, будто ничего не сказала. Я немного постояла, потом решила, что, вероятно, старушка просто сказала что-то, что имеет значение лишь для неё самой. Поблагодарив, я направилась к выходу из сада, чувствуя, как лёгкий ветер шелестит листьями над головой, а в груди растёт странное, неуловимое беспокойство.
***
Обед в монастыре никогда не был чем-то особенно вкусным или запоминающимся, но в этот раз, после прохладного воздуха сада, тёплый запах ячменного супа с кусочками корнеплодов показался не таким уж плохим. Мы с Мидеей заняли места у дальнего окна, где солнечные пятна лениво скользили по камню, и там же нас уже ждали глиняные миски, деревянные ложки и простая кружка с настоем чабрелия.
— Хочешь хлеба? — спросила я, отламывая тёмную корку и протягивая половину Мидее.
— Спасибо, — кивнула она, приняв мой скромный дар и откусывая от него кусочек. — Лучше, чем вчера. Хлеб, в смысле. Или я просто проголодалась после урока.
Мы замолчали на несколько мгновений, сосредоточившись на еде. Ячменный суп оказался терпимым, особенно если не думать о нём слишком долго. За окнами светило солнце, в зале пахло хлебом и сушёными травами.
— А тебе что-нибудь снилось сегодня? — спросила я, уронив ложку в миску и подперев щеку ладонью.
Мидея посмотрела на меня чуть удивлённо, как будто не ожидала, что я спрошу.
— Снилось, — кивнула она. — Но не человек и не какая-нибудь грядущая беда. На этот раз — лесной бархатник.
— Бархатник? — переспросила я, улыбаясь. — Эти с длинными ушами и смешными прыжками?
— Угу. Он был ещё детёнышем. Мохнатый, как комок шерсти, и всё пытался дотянуться до листа на нижней ветке. Прыгал, вставал на задние лапы, падал, отряхивался. Потом вдруг — бац! — и у него получилось, оторвал листок.
— Бархатная драма с счастливым финалом, — рассмеялась я. - Как это мило.
— Это точно, - Мидея улыбнулась. - Он его схрумкал с видом победителя, потом завертелся, лег в траву и заснул. Прямо под деревом. А сверху солнце сквозь листву, ветер еле слышный. Тишина...
— Хочется туда, — сказала я с грустью. — На эту поляну, где нет ни интриг, ни ночных кошмаров, ни старших сестёр с их правилами…
— Да уж, было бы здорово оказаться там, где просто трава, тепло, и ты знаешь, что всё будет хорошо, — ответила подруга.
Мы на миг замолчали, обе представив себе ту поляну, пушистого бархатника, мир без людских забот. Без списков дежурств и укоров за не идеально ровные строчки.
— Люблю такие сны, — сказала я. — Никаких тебе смертей, ненависти, зависти или алчности.
— Я тоже, — кивнула Мидея. — Знаешь, когда снятся люди — почти всегда всё сложно и запутанно. А животные... они просто живут.
— А ещё они не смотрят на тебя с прищуром, — добавила я. — И не говорят «Может, тебе отварчика какого попить, дитя? А то что-то в последнее время тебе совсем ничего полезного не снится».
Мидея усмехнулась, но в следующую секунду её взгляд метнулся к другой стороне зала.
Я тоже повернулась — Лавра с подружками, конечно же, уже заняли центр стола, как будто им полагалась сцена. Смеялись громко, почти театрально. Арталия, сжав плечи, пыталась проскользнуть мимо, но Лавра вытянула руку и, приостановив её, почти невинно произнесла:
— Ой, Арталия! Помоги нам, разреши спор. Скажи, а полник — это трава или новая причёска?
Подружки прыснули в ладони. Арталия остановилась, опустив голову ещё ниже, как будто надеялась, что камни под её ногами расступятся и примут её в объятия. Она пробормотала что-то неразборчивое и юркнула к своему месту.
— Глупая незнайка, — прошептала Филинда, вполне себе громко.
Я сжала ложку в пальцах так, что костяшки побелели. Мне тоже хотелось что-то сказать, вмешаться, но… в воздухе повисла та же тяжёлая тишина, что была и на занятии у Греты. Мы знали — скажи слово, и станешь следующей мишенью.
— Тоже мне, шутницы, — проворчала Мидея сквозь зубы.
Вдруг дверь столовой отворилась, и внутри послышались быстрые шаги. Все сёстры тут же обернулись. В зал вошла настоятельница Аделия, высокая, как всегда величественная, несмотря на простую монашескую рясу. На руках у неё был охапистый свёрток писем, перевязанных льняной верёвкой.
— Дорогие мои, — сказала она, и в её голосе слышалась обычная для неё мягкость, — у меня есть для вас хорошие вести. Сегодня утром прибыли письма из столицы. Родные и друзья передают вам весточки.
В зале зашевелились, кто-то ахнул, кто-то поспешно отложил ложку и вытер руки платком. Даже Лавра с подружками замолкли.
Аделия начала зачитывать имена, раздавая письма из своего пучка. Радостные восклицания, взволнованные вздохи и шум вскрываемых конвертов наполнили столовую. Некоторым досталось по несколько писем, другим — лишь одно.
Мидея всё это время молчала, уставившись в свою миску. Я знала, что она всё ещё надеется. Но чем дольше настоятельница называла имена, тем сильнее её плечи оседали. Когда она закончила — мы обе остались без весточек.
Я положила руку ей на запястье, не зная, что сказать. Мы это уже проходили. И в прошлый раз. И до того. Но от этого не становилось легче.
— Мне жаль…
Мидея горько усмехнулась:
— Знаю, глупо продолжать ждать… Они забыли обо мне. Им нужны были деньги, Орден дал. Вот и всё.
— Тебя не забыли. Просто… просто не все умеют быть людьми.
Она пожала плечами, будто я говорила не о ней.
— А ты не скучаешь по родителям? — спросила она чуть тише.
— Нет, ничуть, — пожала я плечами. — Они не любили меня. Да и я их тоже. Тут мне лучше.
Мидея печально улыбнулась:
— Пожалуй, тебе повезло. Лучше уж так, чем верить в чью-то любовь и оказаться преданной.
— Похоже, нам обеим не стоит скучать по родне, они этого не заслужили, — сказала я и прижалась плечом к её плечу.
В это время Аделия уже собиралась уходить, и я вдруг почувствовала сильное, острое желание что-то изменить — хоть немного. Я вскочила с места и поспешила за ней, окликнув:
— Настоятельница! Простите, подождите!
Она обернулась с лёгкой улыбкой.
— Да, Ария?
Я запыхалась, подбегая ближе. Сердце колотилось в груди от волнения.
— Простите… Я знаю, что график плотный, но… можно ли… можно ли сегодня освободить от работ Мидею? У неё не бывает писем, и я… просто подумала, что ей бы не помешал свободный вечер. Я могу сделать за неё часть уборки.
Аделия посмотрела на меня внимательно, а затем мягко покачала головой.
— Прости, милая, но перед приездом его Светлейшества у нас каждая пара рук на счету. Вот когда Мидее приснится важный сон, я с радостью освобожу её от работы.
Я чуть опустила голову, проглотив разочарование, и поблагодарила. Настоятельница пошла дальше, а я вернулась к столу, где Мидея уже поднималась с места.
— И что? — спросила она, взглянув на меня со смесью ожидания и насмешки.
— Сказала, что каждая пара рук важна. Но… пообещала, что если тебе приснится важный сон — тебя освободят.
Мидея хмыкнула, натягивая капюшон рясы.
— Это ничего. Сходи, пока мы с сёстрами будем работать, в библиотеку. Может, всё же найдешь там настоящий роман. Или хотя бы сказку с хорошим концом.
Она снова грустно улыбнулась, и, не дожидаясь моего ответа, направилась к выходу. Я осталась стоять среди шороха бумаг, недоеденного хлеба и чужих писем, с чувством, будто именно я осталась без чего-то важного — без письма, без разрешения, без простого чуда.