Я иногда рассматриваю свой старый фотоальбом. Есть там моя фотография, где мне 5 лет. Я стою, на мне светлая рубашка и короткие тёмные штаны, с лямкой через плечо, а на ногах новые сандалии. И, хотя фотография чёрно-белая, заметно, что правый сандаль светлый, а левый гораздо темней.
И я вспоминаю историю этих сандалий, отложившуюся в моей памяти из собственных впечатлений, эмоций и переживаний и из рассказов родителей, шуток и насмешек моего старшего брата Юры.
Эти обувки мне купил отец на мой пятый день рождения в районном центре. Они мне очень нравились. Были ярко-красного цвета, с блестящими застёжками и твёрдой подошвой. Мне дали их примерить, пройтись по комнате и снова положили в коробку. Я помню, как часто подходил к ней, открывал, брал в руки и рассматривал их, представляя зависть моего друга Генки, когда он увидит на моих ногах такую красоту.
Ну а пока, мы бегали босиком, как бегали большинство детей из нашего детства.
И ещё мне мама сказала, что в самый-самый мой день рождения я надену эти сандалии и понесу отцу обед, который как раз молотил рожь на близком от села поле. Не один, конечно, а с моим старшим братом.
Этот день, а было это в начале августа, когда по-летнему ещё жарко и сухо, записался в моей памяти, как фильм. Нет, гораздо-гораздо полнее; со всеми мельчайшими подробностями, со всеми цветами и запахами, страхами и огорчениями, восхищениями и радостями.
Однако радость моя омрачилась сразу, как только мы собрались идти в поле. Юра разрешил надеть сандалии только в поле. Стерня ржи колола ступни так, что без обуви было не пройти. Поэтому до самого поля я шагал босиком, держа в руках, как красные флажки, свои обувки.
Было жарко, пыль на дороге лежала толстым бархатным слоем, и ноги по щиколотку утопали в ней. Сразу за околицей, лежало сплошным колючим ковром поле скошенной ржи, а дальше, примерно в полукилометре, шумел комбайн, захватывая широкую полосу нивы, оставляя после себя длинный шлейф пыли и кучки жёлтой соломы.
На этом агрегате работал мой отец. Увидев нас, комбайн остановился, продолжая негромко стучать. Отец спрыгнул на землю, Юра полил ему из алюминиевого бидончика воды, чтобы он умылся. А меня отец поднял и посадил в бункер машины. Это был большой короб, заполненный зерном. Его было много, оно было тёплое, золотое. Я сыпал зерно за пазуху, набивал карманы. Было интересно пересыпать его из горсти в горсть, подбрасывать вверх, и оно сыпалось сверху «как дождь». В нём можно было даже плавать как в речке, загребая руками направо и налево. Эти зёрнышки мне казались такими живыми, что каким-то краем сознания я ощущал их тихую и светлую радость жизни.
Когда отец поел, ко мне забрался Юра. Комбайн зафырчал, затрясся, выбросил облако чёрного дыма и двинулся по полю. Я вставал, вытягивался и подпрыгивал, но не видел поля, — борта у бункера были для меня высоки.
Проехав немного, комбайн остановился, папа высадил нас посреди поля, и, собрался было снова вскочить в кабину комбайна, как я обнаружил, что на правой ноге нет сандалия.
- Там он, там, в бункере, — закричал я, показывая на бункер, плача и ощущая всю полноту потери.
Пришлось брату ещё раз забираться на комбайн и рыться в зерне. Сандалика нигде не было. Отец что-то сказал Юре, взобрался в кабину, и этот шумный и пылящий агрегат двинулся дальше.
Очень долго я шёл в одном сандалии к кромке поля. Долго, потому с голой ступнёй по стерне не побегаешь.
Солнце, казалось, залило всё пространство своим жёлтым лимонным светом. И, пока я шёл, вокруг меня кружились мотыльки. Они все были разные, синие и голубые, розовые и жёлтые, самых различных цветов и оттенков. Их становилось всё больше и больше. Мелькание их крылышек разнообразной окраски создавало разноцветное облако вокруг меня. Они садились на меня и взлетали, но не улетали, а кружились вокруг. Это было так восхитительно, что я совсем забыл о своей потере. Брат, ожидавший меня на краю поля, рассказывал, что почти не видел меня из-за этой тучи бабочек. Видимо, они жили во ржи, и теперь, потеряв свои места обитания, учуяли во мне, пропитанном запахом зёрен, что-то своё, родное.
За всю свою жизнь я больше никогда не видел такого количества и разнообразия мотыльков.
На другое утро, проснувшись, я увидел свой бедный сандалик, одиноко стоя́щий на прикроватной тумбочке. Отец после работы съездил на ток, где женщины перелопачивали зерно. Они нашли и передали ему мой сандалий. Был он совершенно белый. Зёрнышки стёрли с него всю краску.