Я в кафе. Сплошной праздник молодости: обнуляем тела до двадцатки. Но давно предсказуемо. Контакт моргнул: Эллари зовет на типичное "доверительное общение". Все мы "юные" маски с душами стариков. Старики как музей – странно, нарушают покой. Потягивая латте, поймала взгляд бармена. На его лице – настоящие морщины. Не пиксели. Тени у глаз. Он смахнул прядь – тяжесть век, как у прабабушки. Никакой анти-эйджинг не подделал бы. Лицо стало реальным. Неловкость. Что в этом старом ценного. Может, это – не баг, а груз прожитых лет, оттенок, который стоит платы… Зеркальная гладь латте отразила мою вечную гладкость. И сквозь дрожание плеснул вопрос: а кого вообще отражает вода.
Я в кафе. Сплошной праздник молодости: обнуляем тела до двадцатки. Но давно предсказуемо. Контакт моргнул: Эллари зовет на типичное "доверительное общение". Все мы "юные" маски с душами стариков. Старики как музей – странно, нарушают покой. Потягивая латте, поймала взгляд бармена. На его лице – настоящие морщины. Не пиксели. Тени у глаз. Он смахнул прядь – тяжесть век, как у прабабушки. Никакой анти-эйджинг не подделал бы. Лицо стало реальным. Неловкость. Что в этом старом ценного. Может, это – не баг, а груз прожитых лет, оттенок, который стоит платы… Зеркальная гладь латте отразила мою вечную гладкость. И сквозь дрожание плеснул вопрос: а кого вообще отражает вода.
