Он водил автобус всю жизнь, но ни разу не ездил в Дергачёво, пока не пришлось подменить заболевшего коллегу. Вечерний рейс начался как обычно, но метель, крутой поворот и странный толчок под колёсами автобуса стали началом чего-то непонятного. А когда он вышел проверить машину, бабушка в салоне шепнула: «Ты в поле только не ходи…»
Я водилой больше полжизни отработал. Всякого видал — и пьяных пассажиров, и скользкие обочины, и разбитые машины после ДТП. Исколесил всю область вдоль и поперёк, как говорится. А вот в Дергачёво — ни разу. Не то чтобы специально избегал, просто маршруты не ложились. Дергачёво — конечная остановка, глушь, где даже летом деревья стоят как сторожевые посты, а зимой и вовсе — одно название.
Но вот случай представился. На вечернем рейсе заболел водитель, и мне предложили подменить. Я согласился. А зря.
Первый рейс — утренний — прошёл как по маслу. Люди, сумки, разговоры, запах кофе из термосов. Обычное дело. А вот вечерний... Вечерний я запомню до последнего вздоха.
Выехал с вокзала в четверть пятого. Уже смеркалось. Пока выбрался из города, пока встал на трассу — стало совсем темно. А тут метель. Не просто снег, а настоящая буранная завеса. Снежные хлопья липли к стеклу, дворники скрипели, будто просят пощады. Видимость — метра два, не больше. Еду потихоньку, в напряжённом внимании, каждую секунду жду, что из-за поворота выскочит кто-то без фар.
И вот — поворот. Острый, левый. Снег глубокий, дорога узкая. И вдруг — бум Автобус резко тряхнуло. Не сильно, но так, что у всех в салоне аж головы мотнулись. Я ударил по тормозам, включил аварийку. Думаю: сейчас выйду, посмотрю, не пробил ли колесо, не зацепил ли кого. Машина-то не новая, да и снег такой, что любой выступ под сугробом — как ловушка.
Надеваю фуфайку, беру фонарь, уже руку на ручку двери кладу,а тут слышу голос:
— Ты не ходил бы туда, сынок...
Оборачиваюсь. Бабушка. Сидит на переднем сиденье, в платке, с сумкой на коленях. Глаза — как угли. Смотрит на меня так, будто знает, что я собираюсь сделать, и боится за меня.
— Нехорошее здесь место, — говорит тихо, но чётко. — Уж лучше сиди, подожди, когда метель утихнет.
Я улыбаюсь:
— Да я быстро, бабушка. Гляну колёса, может, что-то повредили.
Она не отводит взгляда.
— Ты в поле только не ходи. Лучше вообще не сходи с дороги.
Я не понял тогда. Что мне в поле? Сугроб да ветер. Но кивнул, чтобы успокоить, и вышел.
Холод сразу въелся под одежду. Фонарь еле пробивал снег. Осмотрел колёса — всё в порядке. Ни прокола, ни вмятины. Только следы шин, уходящие в белую пелену. Странно. Что же тогда тряхнуло?
Решил пройти чуть назад — гляну, нет ли ямы. Иду, смотрю под ноги. Дорога ровная, укатанная. Ни кочки, ни провала. Поднимаю глаза — и замираю: через дорогу, в поле, светится дом.
Не просто дом. Старый, с покосившимися ставнями, крыша провалилась, но — свет в окне. Жёлтый, тёплый, как от керосинки. Прямо в метель, в такую погоду — кто там живёт?
А потом, сам не знаю как, меня потянуло туда. Не мыслью, не решением. Тянет, как магнитом. Шаг. Второй. Пересек дорогу, снег выше колен. Уже почти дошёл — и вдруг...
— БА-БА-БА-БА-БА-БА!
Гудок! Резкий, яростный, будто прямо в ухо. Одновременно — ослепительный свет. Фары! Машина несётся прямо на меня. Я еле успеваю отпрыгнуть в сторону, падаю в сугроб. Машина просвистела мимо — чёрная, быстрая, без номеров, кажется. А я поднимаю голову — и в поле дома нет. Только белое поле. Ни очертаний, ни света. Ни следов. Ни дыма из трубы. Как будто его и не было.
Замер. Сердце — в горле. Хочу крикнуть, спросить: «Кто это был? Кто гудел?» — и тут снова бам! Не удар, а звук. Гудок. Но уже не с дороги. Сзади.
Оборачиваюсь — вижу: мой автобус стоит в двух шагах от меня. Аварийки мигают. А в салоне, за рулём — бабушка. Она смотрит на меня, рука на клаксоне. И кивает.
Бегу к автобусу. Забираюсь внутрь, дрожу, как осиновый лист. Дверь захлопываю, сажусь за руль, но руки не слушаются.
— Ну что, видел? — спрашивает она.
Я молчу.
— Там, в поле, никого нет уже лет тридцать. Дом сгорел в восемьдесят шестом. А хозяева — сгорели вместе с ним. Но зимой, в метель, особенно на этом повороте... он возвращается. Светится. Зовёт.
— Кого?
— Кого угодно. Кто остановится. Кто выйдет. Кто пойдёт туда... — она смотрит в окно. — Многие не возвращаются. Пропадают. А те, кто возвращаются — уже не те.
Я смотрю на дорогу. В зеркале — только снег. Ни машины, ни дома. Ни следов.
— А ты... ты как?
— Я? — она улыбается. — Я уже не первый раз тут еду. Только не все замечают, что я не садилась в автобус на вокзале.
Я резко поворачиваюсь к ней. А она уже не смотрит на меня. Сидит, как сидела. Платок, сумка, глаза закрыты. Будто спит.
Остальной путь прошёл в молчании. Приехал в Дергачёво. Высадил пассажиров. А бабушка... её не было. Проверил салон — пусто. Ни сумки, ни следов.
На следующий день в парке спросил: «Кто был вчера в автобусе?» — показали список. Имён старушек — не было.
А на том повороте теперь я никогда не останавливаюсь. Даже если кто-то машет. Особенно если кто-то машет. Потому что нехорошее место — это не просто слово. Это предупреждение. И если в метель вы увидите светящееся окно в поле... Не подходите. Оно не для вас.