«Каждый зал — страница прошлого. Каждая тень — невысказанное слово. Добро пожаловать в мою библиотеку скорби.»
“Там, где ждут”
Церемония отзвучала, и с той поры никто более не видел тех паломников которые отправились вдоль берегов Синдера. Старейшины монастыря возвестили об успешном свершении ритуала, а явление Избранной истолковали как знамение великой благодати.
И тогда для ревенантов настал нескончаемый праздник. Буквально за одну ночь город преобразился, наполнившись статуями Избранной — от величественных до самых малых. Всё, к чему прикоснулась её рука, обрело священный смысл: появилась на свет кора дерева, к которой она прикасалась, и плиты мостовой, что хранили след её ступни. Даже камень, о который, по преданию, она споткнулась по прибытии, — всё было возведено в ранг реликвий.
И ревенанты, охваченные благоговейным рвением, наперебой стремились оберегать эти бесценные сокровища.
Гордый ревенант:
— Ваши безделушки ничто. Мою руку удостоила прикосновения сама Избранная!
Услышав это, ревенанты тесным кольцом окружили его, и воздух вокруг зазвучал вздохами — гулкими и глубокими, в которых причудливо сплелись зависть и восхищение.
Ревенант-послушник:
— На тебя снизошла благодать. Превосходно! Мы отсечём твою руку и вознесём её над городской стеной, дабы каждый прохожий мог лицезреть её.
Гордый ревенант:
— Вы хотите отсечь руку, которую коснулась Избранная?!
Ревенант-послушник:
— Не страшись. Мы не ведаем боли. Или же твоё сердце не столь искренне?
Гордый ревенант:
— Я приму любую жертву, если это позволит мне стать паломником. После того как я участвовал в Церемонии Паломничества, я понял, что как чужеземец, мои воспоминания тоже медленно угаснут. Если я не смогу вернуться в Филос, в конце концов я стану таким же, как эти ревенанты. Но куда же ушли те паломники? Послушники из Ордена Бабель всегда уходят от ответа. Неужели конец реки действительно ведёт к Древу Жизни, о котором говорится в пророчестве...?
Ксавье:
— И твоё решение — последовать по их стопам? Скоро ты воочию узришь ту бездну, в которую ведёт этот священный путь!
Эссельт:
— Говорят, у реки нет конца. Если это так, то что же случилось с теми паломниками? Они не мертвы, но и не живы. С тех пор их никто не видел.
Безмолвная река струилась в вечной мгле, а наш челн бесшумно скользил по зеркальной глади чёрной воды. Лёгкая дымка, словно саван забытья, окутывала нас, смягчая очертания мира и превращая его в таинственную акварель. В этой почти осязаемой тишине собственное сердцебиение казалось единственным доказательством того, что жизнь всё ещё теплится здесь, в самом центре вечного безмолвия. Мы плыли, затаив дыхание, будто боясь спугнуть великое таинство, частью которого стали, — два случайных свидетеля в колыбели первозданного покоя.
Эссельт:
— Если вдуматься... Если мерить близость к Избранной, то на Церемонию должны были выбрать тебя.
Ксавье:
— Польщён.
Эссельт:
— Ты вкушал яства, приготовленные рукой Избранной, держал её руки и даже обнимал её. И ещё… Эти очи были благословлены лицезрением Избранной.
Ксавье:
— Может, вырвать мне ресницы, чтобы они достались каждому из желающих?
Эссельт:
— Эти уста также лобзали... Кхм.
Вспомнив о случившемся в тот день, я проглотила свои слова.
Ксавье:
— Не желаешь продолжить?
Эссельт:
— Ты и правда ничего не помнишь…
Он ответил безразличным взглядом, от которого у меня похолодело внутри. В его глазах не было ни гнева, ни обиды — лишь плоская, безжизненная пустота. И в наступившей тишине прозвучали его слова — ровные, на первый взгляд, спокойные. Но в них, как осколок стекла в гладком песке, неожиданно проскользнула колючая тень упрёка.
Ксавье:
— Нет. Это ты ничего не помнишь.
Не желая пререкаться, я сосредоточилась на том, что сейчас важнее. Мне нужно было понять, что же произошло с теми ревенантами.
Эссельт:
— Если всё, что пересекает воды Синдерс, идёт ко дну… Возможно, путь, который они искали, находится именно там…
Ксавье:
— Как ты раздобыла эту лодку? Или, скорее, как ты уговорила того, кто не верит в долги, одолжить тебе её?
Эссельт:
— Это долгая история...
Стоило мне вновь и вновь ступать на этот паром, как между мной и старым паромщиком постепенно возникло знакомство. Временами, охваченный жаждой уединённого отдыха, он затихал в своём углу, и тогда я вызывалась подменить его. Поначалу он качал головой, и в ответ звучал лишь ледяной отказ. Но течение времени смягчило его сердце, и однажды он вручил мне весло с молчаливым доверием.
Когда же на берегу мне встречались ревенанты, желавшие пересечь реку, но не имевшие за душой ни монеты, я не отворачивалась от них. Взамен я просила лишь об одном — поведать мне какую-нибудь историю. Паромщик же, узнав об этом, делал вид, что не замечает, закрывая на мою слабость глаза.
Что до его прошлого и причин, что приковали его к этой реке в вечной службе… Любопытство не раз заставляло меня задавать вопросы, но в ответ он погружался в ещё более глубокое молчание.
Эссельт
— Вы знакомы?
Ксавье:
— Можно сказать, что мы старые знакомые.
Эссельт:
(Похоже, они знакомы ещё со времён Филоса.)
Мы удалялись от города, и чем дальше, тем зловещее разворачивалась картина позади. Западный лес, некогда безмолвный и пустынный, полыхал багровым заревом. К небу, извиваясь уродливыми жгутами, вздымался едкий серый дым, застилая солнце пеплом.
У кромки горящего леса, отбрасывая длинные, безумные тени, копились рыцари-ревенанты. Их распри, вынесенные из глубин давно забытых эпох, становились всё ожесточённее. Поглощённые древними обидами, они сражались с той самой слепой ненавистью, что пережила саму смерть. Их хриплые крики, полные ярости и боли, теперь разносились под треск огня, среди обугленных мёртвых ветвей и опавших листьев.
Так, словно мрачное эхо пророчества, сбывались слова Епископа: за разрушенными стенами города вновь являются миру знамения грядущего Апокалипсиса.
Ксавье:
— Я не знал, что ты так искусна в управлении паромом.
После того как лодка наткнулась на скрытую отмель и сделала несколько неуверенных, беспомощных поворотов на месте, будто в поисках выхода, он не смог больше оставаться безучастным наблюдателем. Молча, с выражением твёрдой решимости на лице, он забрал весло из моих рук. В этой тишине, нарушаемой лишь плеском воды о борт, я полностью потеряла чувство времени. Казалось, мы плыли вечность. И сама природа вторила нашему смятению: чёрные тучи медленно и неумолимо хоронили под собой лунный свет, и мир вокруг погружался в глубокий, всёпоглощающий мрак, наполненный чувством бесконечной заброшенности.
Эссельт:
(Что-то не так...)
Древний челн стонал, скрипел под натиском разбушевавшейся стихии, а течение, сжатое в тиски, рвалось из берегов. Всполошенные вороны, словно клочья ночи, метнулись в смятении прочь. Ледяное дыхание реки поднималось от черной воды, цеплялось за кожу колючими лапками инея.
И когда мы, наконец, рассекли последнюю пелену тумана, река внезапно распахнулась — безграничная, бездонная, точно само море, принявшее нас в свои безмолвные объятия.
Эссельт:
(Где мы...?)
Воды бушевали с неукротимой яростью, а тревога витала в воздухе, осязаемая и плотная, как предгрозовая тишина.
Тень реки:
— Я не хочу этого... Я не хочу быть в ловушке здесь! Присоединись ко мне... Стань частью этих мёртвых вод!
Эссельт:
— Эти голоса... Откуда они доносятся?
Ксавье:
— Стой. Не упади!
Под поверхностью воды, в её мрачной глубине, будто зашевелились мириады невидимых рук, жаждущих увлечь нас в пучину. Слепая ненависть, что двигала ими, яростно раскачивала нашу лодку, заставляя её стонать и скрипеть под напором. Я вцепилась в сырой борт до побелевших костяшек, пытаясь удержать равновесие.
И вдруг острая боль, подобная ледяному клинку, пронзила мою грудь. Дыхание перехватило, а мир поплыл перед глазами, утратив чёткие очертания. Казалось, чьи-то незримые пальцы сжали моё сердце в тисках, пытаясь вырвать его из груди.
В тот миг случилось нечто непостижимое: чернильная гладь воды вдруг вспыхнула и преобразилась в бесчисленные золотые жилы. Казалось, сама тьма зарделась светом, и по этим сияющим артериям устремились вглубь потоки живой энергии.
Эссельт:
(Мне так плохо... Как будто силы покидают меня...)
Ксавье:
— Осторожно!
Всё более яростные потоки били по нашему утлому судну, пока спокойная поверхность реки не превратилась в громадный водоворот, затягивающий всё в свою пучину. В тот миг я уподобилась хрупкому семени, поглощённому тьмою, неведомой никому.
Когда же я вновь открыла глаза, то оказалась в тёплых, почти материнских объятиях. Наша перевернувшаяся лодка, словно заколдованная, плавно скользила по подводному руслу, сопровождаемая туманом, струившимся подобно призрачной фате. Сквозь толщу воды доносился гул быстрых потоков, омывавших невидимые глазу рифы, но сами опасные отмели оставались сокрытыми от меня.
Берега Синдерсфелла медленно растаяли вдали, словно призрачные видения. И, хотя мы находились под водой, я отчётливо чувствовала влажное дыхание воздуха вокруг. Течение постепенно утихало, уступая место неестественному спокойствию. Наша лодка продолжала свой путь по тёмному подводному проходу, пока не достигла наконец мелководья.
Ксавье первым ступил на берег, а затем, обернувшись, протянул руку, чтобы помочь и мне спуститься.
Ксавье:
— Осторожнее. Если упадёшь, уже не всплывёшь.
Эссельт:
— Несмотря на то, что вода здесь едва доходит до щиколоток?
Пещера, раскрывшаяся перед нами, казалась бесконечной, уходящей в самое сердце мира. В неподвижном воздухе медленно кружились, словно живые, странные частицы света. Они были тёплыми и яркими, и каждое их движение отзывалось внутри меня смутным, но навязчивым чувством узнавания.
Мне почти хотелось верить, что эта сияющая энергия когда-то была частью меня самой — давно забытой, но сейчас возвращающейся домой.
И тогда меня озарило глубокое, безмолвное осознание. Возможно, мы нашли его — тот самый Священный Путь Паломничества, ту самую дорогу, что ведёт сквозь тьму и время обратно к истокам, в легендарный Филос.
Эссельт:
— В архивах монастыря Ордена Вавилона хранились записи об одном филосском предании. В нём говорилось о таинственной пещере, что соединена с центром планеты. Может, это и есть та самая пещера, что связывает Филос и Синдерсфелл?
Ксавье:
— У тебя буйное воображение.
Звук текущей воды медленно отставал от нас, растворяясь в подземной тишине по мере нашего погружения в сердце пещеры. С каждым шагом своды над нами поднимались всё выше, а таинственный пейзаж разворачивался во всём своём величественном масштабе.
Эссельт:
— Посмотри на эти частицы света. Их становится всё больше, и они ярче сияют. Возможно, исчезнувшие паломники оказались именно в этом месте.
Едва слова сорвались с моих губ, как из мрака возник исполинский скелет чудовища. На берегу, омываемом тёмными водами, лежали тела — они застыли в неестественных позах, будто время остановилось в тот самый миг, когда их настигла гибель.
Эссельт:
— Эти чудовища...
Ксавье:
— Это Скитальцы. Эти твари некогда бродили по Филосу, прежде чем он был разрушен.
Вспышка клинка рассекла мрак — и белые, словно иссушенная кость, останки обратились в мерцающие энергетические частицы, закружились в призрачном танце и растворились в воздухе, не оставив и следа.
Ксавье:
—Они были поглощены этими тварями, не успев бежать.
Эссельт
—Ты что-то знаешь, но не желаешь делиться.
Он на мгновение застыл в молчании, тяжёлом и красноречивом, а затем резко отвернулся, и лишь его плащ взметнулся позади него тёмным крылом, повторяя яростный порыв ветра.
Ксавье:
— Если бы нам действительно удалось вернуться в Филос, что бы ты сделала? Помимо того, чтобы найти своё имя.
Эссельт:
— Я ещё не думала об этом. Есть что-то, что ты хотел бы, чтобы я для тебя сделала? Может, встретиться с кем-то от твоего имени?
Ксавье:
—Нет.
Тропа расходилась надвое, и в воздухе витало ощущение незримого выбора. Но из глубин пещеры, сквозь каменную толщу, струилась едва уловимая энергия — тёплая, зовущая, словно забытое воспоминание. Без слов я взяла его за руку, и мы продолжили путь, ведомые этим таинственным сиянием.
Эссельт:
— Нам... нужно кое о чём договориться. Когда я вернусь в Филос и восстановлю его, я обещаю справедливо оценить твои заслуги и промахи. Я начну с пересмотра исторических хроник. Летописцы забросили свой долг и писали чистую фантазию.
Ксавье:
— И что потом?
Эссельт:
— Я пересеку звёздное море и посещу каждое место, о котором поют странствующие барды в своих балладах. Я буду как эти частицы света. Они излучают тихий свет, но могут дрейфовать в далёкие края.
Ксавье:
— Звучит прекрасно.
Эссельт:
— Если случится худшее... Если я не найду никого, кто помнит меня, и не смогу остаться в Филосе...
«Я хочу остаться с тобой». Но я не произнесла этого вслух, а лишь смотрела ему в глаза, пряча свою исповедь в их отражении.
Ксавье:
— Всё будет хорошо. В звёздных просторах есть множество мест, которые ты могла бы посетить. Взять, к примеру, одну прекрасную маленькую планету...
Я услышала странный щелчок, раздавшийся прямо у нас под ногами. Мы одновременно опустили взгляд — и застыли. В прозрачной глубине кристалла было заточено мертвенно-бледное запястье, словно пойманное мгновение давней агонии.
Тёмно-красные лозы, подобные застывшим венам, опутывали грудную клетку, образуя причудливый панцирь из живой плоти и растения. А из глазниц, пустых и бездонных, прорастали нежные корни жутковатых цветов, сливая смерть и жизнь в единое, тревожное целое.
Эссельт:
— Это...
Ксавье
— Посмотри туда.
Вдали, в сгущающихся сумерках, высилось исполинское искривлённое «дерево» — но не дерево это было, а жутковатая конструкция, сплетённая из бесчисленных окаменевших скелетов. Они переплетались и нагромождались друг на друге, их искажённые позы кричали о немой агонии: каждый, казалось, топтал тех, кто под ним, в тщетной и отчаянной попытке ухватиться за что-то в недосягаемой вышине. Тонкие, почти живые лозы опутали окаменевшие останки, сжимая их в объятии, которое длилось веками. Вместе они образовывали толстый, неестественный ствол, похожий на изъязвлённую артерию, что уходила глубоко в недра планеты, будто питаясь её тёмным сердцем.
Эссельт
— Это...
Тысячи ужасных догадок пронеслись в моём сознании, оставляя за собой ледяную пустоту. Это было Древо Жизни... Древо, сотканное из бездыханных тел. Я никогда не видела этих людей при жизни, но безошибочно узнавала их одеяния — они принадлежали Филосу, моему потерянному дому. Лики каждого из них были наполнены бездонным отчаянием и немым ужасом. Они были подобны душам, низвергнутым в самые глубины ада, всё ещё взыскующим спасения, которого так и не дождались.
Эссельт:
— Неужели эти филосцы оказались в ловушке здесь? Но почему…
Ксавье:
— Филос — искусственная планета.
Неожиданно его голос прервал тишину — глухой, но твёрдый, будто отзвук из глубины пещеры.
Ксавье:
— Их видимость вечности зависит от источника энергии под названием «Протоядро».
Эссельт:
— Протоядро?
Меня вновь охватило щемящее чувство узнавания, и внезапная печаль накатила волной, сжимая горло и застилая глаза влажной дымкой.
Ксавье:
— Планета оказалась на грани коллапса, после истощения её энергии. Однако, у самого учёного старца в королевской столице нашлось решение. Королевская семья обнаружила необитаемую область с хаотичным Протополем в Лесу Звёздного Падения. Она находилась в южном регионе планеты. В глубине того леса была пещера. Она вела прямиком к Сердцу планеты. До тех пор, пока людей сбрасывали в эту пещеру, энергия планеты никогда не иссякала. Подобно тем, кто считал эту систему оправданной, планета обладала ненасытной жадностью.
Его взгляд скользил по кристаллическим формам, что застыли в вечном немом крике. В них уже не осталось ничего от людей.
Ксавье:
— Они — жертвы, использованные в качестве топлива.
Эссельт:
— Кому-нибудь удалось бежать и рассказать об этом?
Я смотрела на Ксавье — на напряжённые линии его плеч, на тень, скрывшую выражение его глаз, — и в глубине сердца уже знала ответ.
Ксавье:
— Нет.
Он снова тронулся в путь. Бесшумной тенью он обошёл исполинское древо, даже не замедлив шаг, и продолжил двигаться вперёд — будто эта жуткая картина была всего лишь камнем на обочине, а не монументом вечной боли.
Ксавье:
— Те, кто осмеливался нарушить приказ и отправиться на разведку, исчезали, войдя в пещеру.
Эссельт:
— Количество требуемых жертв неизбежно росло. Никто не стал бы добровольно приносить себя в жертву ради планеты, без веской причины.
Ксавье:
— Так королевская семья придумала план, чтобы скрыть свои преступления. Они больше не хранили жертвоприношение в секрете. Они использовали честь, чтобы замаскировать его, и назвали это «Паломничеством». Чтобы поддерживать ложную вечность, им приходилось плести ложь одну за другой. Каждый член королевской семьи должен был нести бремя увековечивания этой лжи.
Эссельт:
— Это ты положил этому конец?
Он медленно покачал головой.
Ксавье:
— Ирония в том, что того, кто это сделал, даже не помнят.
Хотя вокруг и царила гробовая тишина, мне чудились отчаянные крики каждого, кто встретил здесь свой конец.
Ксавье:
— Теперь ты знаешь правду. Всё ещё считаешь Филос своей родиной?
Голоса. Я не слышала их ушами; я ощущала их кожей, каждой частичкой своего существа — вибрацией отчаяния, вмёрзшей в лёд и камень:
— Избранная... Госпожа!
Мой шаг замедлился сам собой, будто земля под ногами внезапно превратилась в густой мёд. Я опустила взгляд — и застыла, встретившись с пустыми глазницами, в которых застыл абсолютный, вневременной ужас.
Эссельт:
(Эта одежда... Он паломник тех времен!)
Крошечные кристаллы медленно расползались с ладони юноши, переливаясь в свете тысяч мельчайших искр.
Потрясённый паломник:
— Паломничество — это ложь! Оно никогда не приведёт нас к Филосу! Мы — пища для Синдерс... Воды... Они растут без конца… Только тогда он откроет истинный путь... Вы... вы последняя, кто нужен... Госпожа! Вы можете вернуть нас в Филос, не так ли?! Госпожа?
Он опустился перед нами на колени, и в следующее мгновение его лоб уже касался земли — жест глубокого почтения или полного самоуничижения, сокрушительный и безыскусный.
Потрясённый паломник:
— Почему вы не спасаете нас? Вы... предательница...
Ксавье:
— Осторожно!
Ксавье резко обвил рукой мою талию и оттащил назад, выписывая своим клинком в воздухе чёрно-золотую дугу. Он ринулся вперёд — стремительный, неумолимый — и рассек фигуру надвое. Паломник, что успел превратиться в Скитальца, рухнул на колени. Его тело склонилось к дереву в последнем, неестественном поклоне. Кризис миновал. Ложь паломничества была наконец разоблачена. Но я знала — мы никогда не сможем вернуться в Филос. После возвращения к берегам Сидера, мы по молчаливому согласию перестали говорить о пути паломничества. Все воспоминания о Филосе теперь казались не больше чем наваждением, одержимостью прошлыми иллюзиями. Возникал вопрос: была ли я одной из тех жертв? Если я и была нужна — меня никто не помнил. И всё же, узнав эту горькую правду, я с удивлением ощутила в душе непривычный покой.
Ксавье:
— Ты думала о своих планах на будущее? При условии, что не сможешь вернуться в Филос.
Эссельт:
— Пока останусь здесь. Завтрашние проблемы подождут до завтра. По крайней мере... сейчас я свободна.
Лодка колыхалась на воде, подчиняясь невидимому ритму. И лунный свет в эту ночь был каким-то иным — пронзительным, ослепительным, будто сама луна решила приоткрыть завесу над сокрытыми тайнами спящего мира.
Ксавье:
— Вот.
Он внезапно сжал моё запястье — не грубо, но решительно, — и вложил в ладонь маленький холодный предмет.
Эссельт:
— Это подарок?
Ксавье:
— Да. Это... особое Протоядро. Безделушка из Филоса. Возможно, всего лишь осколок, но ты найдёшь ему применение.
Эссельт:
— Ты уверен, что это не камушек или галька? И так ты пытаешься меня подбодрить?
Ксавье:
— Можешь считать это чем угодно.
Эссельт:
— Хорошо, теперь этот сверкающий камушек мой.
Хотя мне куда больше хотелось бы получить от него цветы, этот холодный камень — первый подарок, что он мне преподнёс. Подумав, я сжимаю его в ладони, принимая этот странный дар. Опускаюсь на дно лодки, и память сама возвращает меня к подобному же спокойствию, что сопровождало нашу первую поездку по реке. Тогда мои пальцы случайно коснулись его отражения в воде — и мне открылось его прошлое...
Я пыталась повторить это позже, но тщетно. Сейчас же мной вновь овладевает тот же порыв. Свет восходящей луны пронзает стройные стволы прибрежных деревьев и выхватывает из темноты его отражение на поверхности воды. Пока он смотрит вдаль, я, затаив дыхание, касаюсь кончиками пальцев его силуэта в реке.
И на этот раз я вижу...
Он стоит ко мне спиной, окружённый бескрайним морем цветов. Небо алеет закатом, и тьма постепенно покрывает землю, когда первые звёзды усыпают небосвод. Он медленно склоняется и возлагает пучок светло-голубых цветов к подножию одинокого надгробия. В его позе — безмолвная скорбь, понятная без слов.
Ксавье:
— Это прекрасное место, и я всегда хотел привести тебя сюда. Но так и не представилось случая. Я не мог найти тебя, и я... не знал, понравится ли тебе здешний пейзаж… Прости.
Его голос смягчился, став тихим, словно шепот самого ветра, касающегося древних камней. Пальцы медленно скользили по высеченным на надгробии буквам, ощущая каждую черту, каждую трещинку, хранящую память веков. «Эссельт, Первая Королева Филоса. Её имя сияет тихо, как звёзды. Преисполненное вечности, оно не угаснет вовек».
В тот миг забытое имя пронзило мою душу, как луч света сквозь толщу лет. Поток воспоминаний нахлынул на меня, смывая пелену забвения: дворцы и сады, клятвы и прощания, радость и грусть… Забытая королева… Всё время это была я.
Вольный перевод мифа Xavier: When Tears Scatter | Fallen Crown | Love and Deepspace.
Перечень глав:
Глава 7.
Глава 8.
Глава 9.