Глава 19. Сцены из чужой жизни.
Ресторан «Орёл» всегда манил её огнями. Витрина с золотистой подсветкой, шторы, за которыми прятались чужие жизни.
Вика редко подходила близко — слишком дорого, слишком не её мир. Но в тот вечер ноги сами повели её туда.
Она заметила его ещё на улице. Ложкин заходил внутрь вместе с двумя женщинами. Обе — эффектные, ухоженные, в одежде, которая подчёркивает и одновременно отталкивает.
У первой была кожаная юбка до колена и высокий разрез, у второй — чёрные брюки, обтягивающие так, что казалось, ткань дышит вместе с телом. Они смеялись, поправляли волосы, будто соревнование шло уже у дверей.
Вика остановилась у соседней витрины. Делала вид, что смотрит на манекенов в платьях, но глаза скользили в сторону ресторана. Сквозь стекло просматривался зал: мягкий свет, столы с белыми скатертями, официанты, двигающиеся плавно, как актёры.
Ложкин сидел в центре, спиной к окну. Женщины расположились по бокам. Разговаривали они почти без пауз, но каждое слово казалось репликой в пьесе.
Женщина в юбке наклонилась к нему ближе, поправила кольцо на пальце. Вторая — закинула ногу на ногу так, чтобы блеснул лакированный каблук.
Вика чувствовала себя зрителем в дешёвом кресле — места на галёрке, откуда видно всё, но никогда не позовут на сцену.
Она заметила, как он слушает. Не перебивает. Иногда кивает. Иногда коротко отвечает, и тогда они обе замирают, словно ловят каждую букву. Вика знала этот тон: уверенный, спокойный, без суеты. Так говорят те, кто привык выбирать, а не просить.
В груди у неё кольнуло. «И он ни разу не посмотрел бы на меня, даже если б я сидела рядом», — подумала она.
Официант принёс бутылку вина. Пробка щёлкнула, бокалы зазвенели. Женщина в брюках что-то сказала, и все трое рассмеялись. Смех был громкий, уверенный, как будто они репетировали его заранее.
Вика смотрела, как у них двигаются руки, как они держат бокалы. У неё самой пальцы дрожали, сжимая ремешок сумки. Она почувствовала — это не просто ужин. Это спектакль, в котором она лишняя.
С улицы запах еды почти не доносился, только влажный воздух весеннего вечера. А внутри — другое: блеск, власть, игра. Она вспомнила гадалку: «Он — воля. Он — ловушка и выход одновременно». Тогда показалось смешным. Сейчас — страшно правдой.
Она простояла так почти полчаса. Люди проходили мимо, не обращая внимания на девушку в пальто, замершую у витрины.
Для них она была частью улицы, как фонарь или реклама. И это ощущение — быть фоном — оказалось болезненнее всего.
Когда компания поднялась из-за стола, сердце Вики заколотилось сильнее. Ложкин встал первым, помог надеть пальто женщине в юбке. Вторая достала из клатча телефон, быстро что-то проверила. Они вышли в зал ожидания, и в этот момент Вика отпрянула в сторону, спрятавшись за угол.
Через стекло она всё ещё видела его профиль. Чёткий, спокойный, уверенный. Взгляд скользил по залу, по официантам, по дверям. Но не по ней. Никогда — по ней.
Когда они вышли на улицу, Вика стояла в тени киоска. Смотрела, как их машина плавно отъезжает от тротуара. Смотрела, пока огни не растворились в потоке.
Она осталась одна. Город жил своей жизнью: кто-то спешил на автобус, кто-то тащил пакеты из «Магнита». Вика пошла медленно, чувствуя тяжесть в ногах. В голове звучала только одна мысль:
«Я — зритель. Они — актёры. А он — режиссёр».
И в этом спектакле ей пока не досталось ни слова.