Она присела на холодный парапет. С площади тянуло сквозняком. Пальцы замёрзли, она сунула их под подол рукава. Думать было тяжело: мысли цеплялись за одно и то же, как иголка старого проигрывателя — «я здесь не под роль», «я — не отсюда», «меня не позвали».
Внутри поднялась знакомая горечь — не обида даже, а солёная мутная волна: вот так выглядят чужие жизни, когда их смотришь с улицы.
Рядом смеялась студенческая компания. Одна девчонка делала селфи — кожа куртки блестела в свете фонаря, но блеск был дешёвый, магазинный, и от этого — бесстрашный. Вика поймала себя на мысли: может, всё проще? Купи брюки, надень каблуки, выучи два-три взгляда — и готово. Внутри же тут никому не интересно. Ему — тем более.
Она шевельнула плечами, как будто сбрасывает эту мысль, и тут же замерла: «Нет. Не я. Не смогу — даже если смогу». Слова получились странными, но она их поняла. Её тело, её голос, её лицо — всё это больше не хотело быть учебным пособием по чужим вкусам.
Свет в окнах театра едва заметно поплыл — антракт. Двери открылись, люди вышли в фойе, зажужжали. Вика поднялась, сделала круг вдоль колонн.
В толпе, среди пальто и шарфов, она увидела Ложкина. Он стоял у стойки с бокалами, женщина — рядом.
Они почти не разговаривали. Она смотрела на сцену, точнее — на чёрный проём, где скоро снова начнётся чужой текст. Он — на людей. Как будто считал их. И Вика в этот момент увидела главное: он замечает всё. Просто не её.
Её — нет в его задаче.
Это было даже не больно — остаточно. Как приговор, который не обсуждают.
Она отступила, скрылась за колонной. Хотелось уйти, но ноги не послушались. Вика взяла из автомата воду, замёрзшие пальцы звякнули о пластик. Сделала два глотка — вода пахла железом — и вдруг ясно сформулировала для себя: «Я буду рядом настолько, насколько смогу, не становясь тем, кого он выбирает».
Слова прозвучали нелепо и дерзко. Но они удержали её от того, чтобы открыть в телефоне «интернет-магазин» и вбить: «кожаные брюки Орёл». Она не купит это сегодня. И завтра — тоже. Она будет смотреть, учиться его маршрутам, его паузам, его чутью на людей — как ученик смотрит на мастера, ничего у него не прося.
Антракт закончился. Фойе опустело. Вика вышла на воздух. Площадь вдруг стала шире, чем была минуту назад. Снег, пережёванный ногами, серел под фонарями. Она шла медленно, не оглядываясь на двери театра.
Когда телефон вибрировал в кармане — «Лена: ты где?» — Вика ответила: «Иду. Погода мерзкая. Купишь хлеб?» И, прежде чем убрать телефон, открыла поиск и набрала фамилию. «Ложкин Орёл книги». Строка мигнула, выдала ссылки. Она не стала открывать. Ещё нет.
Сегодня — так. Видеть и молчать. Уйти первой. Признать, что её здесь не заметили, и не умереть от этого.
На перекрёстке она остановилась у красного. Витрина аптеки отражала её фигуру — неудачный ракурс, широкий свет, тяжёлая куртка. Вика смотрела на себя, пока загорелся зелёный, и наконец кивнула своему отражению — коротко, как чужому. И пошла.