У всякого времени свои законы и их не перепишешь. Кто бы из тех кто выжил и жил в то суровое время знал что холеной семейство и не одно сотворит с нашей страной. Частенько читаю, само упало и разбилось, не лгите. Народ не падал, упали сыто жр... и лгущие перерожденцы. Развивать передовую страну не всякому по уму. Халдеи, холопы и пр. это страшная сила как показало время.
Ладно сегодня о другом о том тяжелом периоде и о том как не сломались люди жившие в то жестокое время в городе герое Ленинграде.
Я никогда не напишу такого
В той потрясенной, вещей немоте
ко мне тогда само являлось слово
в нагой и неподкупной чистоте.
Уже готов позорить нашу славу,
уже готов на мертвых клеветать
герой прописки и стандартных справок…
Но на асфальте нашем — след кровавый,
не вышаркать его, не затоптать… Ольга Берггольц
Судя по всему, после смерти мамы Таня потеряла надежду на то, что Нина и ее брат Михаил, пропавший без вести, когда-нибудь вернутся живыми. Последние записи в ее дневнике располагались под буквами «С», «У» и «О».
Таня написала:
«Савичевы умерли».
«Умерли все».
«Осталась одна Таня».
Скоро Таня тоже умерла от истощения, цинги и туберкулеза. Прошло всего два года, 1 июля 1944 года Таня тихо умерла в доме инвалидов в Горьковской области, уже будучи в эвакуации. Дневник Тани Савичевой после ее смерти нашла вернувшаяся в Ленинград Нина. Сегодня девять листочков, исписанных карандашом, хранятся в Государственном музее истории Санкт-Петербурга.
Ленинград в блокаде
8 сентября, обычный день недели,
Начало осени, красивое и яркое,
Сентябрьский ветерок, и голуби летели,
И лес к себе манил людей подарками,
И тишиной, и свежестью дыхания.
Привычно занималось утро раннее…
Так было до того или потом,
Но в этот год беда стучалась в дом.
В том 41-ом памятном году
Железным обручем сковало красоту,
Безжалостный, губительный охват,
Жизнь ленинградцев превративший в ад, –
БЛОКАДА. Нам, живущим, не понять,
Что чувствовал ребёнок, угасая,
Везя на санках умершую мать
И губы от бессилия кусая… Звучат сирены, метронома звук
Тревожит память деточек блокадных,
Им выпало без счёта адских мук,
Труда для фронта без речей парадных,
Им выпало, но люди не сдалИсь,
Не сдался город, взрослые и дети!
Их памяти, живущий, поклонись
И расскажи – пусть помнят! – нашим детям. Галина Станиславская
День памяти сегодня, памяти о тех кто верил что их не придадут. Кто помирая знал, что предков их ждет достойная жизнь и почести погибшим. Что про подвиг их не забудут ни когда.
20 ноября 1941-го Боря Капранов
Чем ты был, Ленинград? На улицах веселье и радость. Мало кто шел с печальным лицом. Все, что хочешь, можно было достать. Вывески «горячие котлеты», «пирожки, квас, фрукты», «кондитерские изделия» – заходи и бери, только и дело было в деньгах. Прямо не улица, а малина. И чем ты стал, Ленинград? По улицам ходят люди печальные, раздраженные. Едва волочат ноги. Худые. Посмотришь на разрушенные дома, на выбитые стекла – и сердце разрывается. Прочитаешь вывеску и думаешь: «Это было, а увидим ли опять такую жизнь?». Ленинград был городом веселья и радости, а стал городом печали и горя. Раньше каждый хотел в Ленинград – не прописывали. Теперь каждый хочет из Ленинграда – не пускают.
Блокада Ленинграда
…Я говорю с тобой под свист снарядов,
угрюмым заревом озарена.
Я говорю с тобой из Ленинграда,
страна моя, печальная страна…
Кронштадтский злой, неукротимый ветер
в мое лицо закинутое бьет.
В бомбоубежищах уснули дети,
ночная стража встала у ворот.
Над Ленинградом — смертная угроза…
Бессонны ночи, тяжек день любой.
Но мы забыли, что такое слезы,
что называлось страхом и мольбой.
Я говорю: нас, граждан Ленинграда,
не поколеблет грохот канонад,
и если завтра будут баррикады —
мы не покинем наших баррикад.
И женщины с бойцами встанут рядом,
и дети нам патроны поднесут,
и надо всеми нами зацветут
старинные знамена Петрограда.
Руками сжав обугленное сердце,
такое обещание даю
я, горожанка, мать красноармейца,
погибшего под Стрельною в бою:
Мы будем драться с беззаветной силой,
мы одолеем бешеных зверей,
мы победим, клянусь тебе, Россия,
от имени российских матерей.
15 декабря 1941 года Боря Капранов
Люди пухнут и умирают. Но голодают не все. У продавщиц хлеба всегда остается килограмма два-три в день, и они здорово наживаются. Накупили всего и денег накопили тысячи. Объедаются и военные чины, милиция, работники военкоматов и другие, которые могут взять в специальных магазинах все, что надо. И едят они так, как мы ели до войны. Хорошо живут повара, зав. столовыми, официанты. <…> Половина в Ленинграде голодает, а половина объедается.
Тишина стояла бы над городом,
Да в порту зенитки очень громки.
Из детсада в чашечке фарфоровой
Мальчик нес сметану для сестренки.
Целых двести граммов! Это здóрово,
Мама и ему даст половину.
А в дороге он ее не пробовал,
Даже варежку с руки не скинул.
Поскользнулся тут, в подъезде. Господи!
Чашка оземь, сразу раскололась.
И сметаны он наелся досыта,
Ползая по каменному полу.
А потом заплакал вдруг и выбежал.
Нет, домой нельзя ему вернуться!
…Мама и сестренка
– обе выжили,
И осталось голубое блюдце…
Юрий Воронов
19 декабря 1941 года. Майя Бубнова
Приходил папа. От Кировского завода пешком шел, так как трамваи не ходили. Пришел радостный, говорит, что они начали готовиться к пуску завода. А в среду, позавчера, пришел и сказал, что позавтракал жареными воробушками. С сегодняшнего дня у них снято казарменное положение. 24 декабря 1941 г. должен пойти завод; правда, хлеб будут смешивать с какой-то древесиной, древесной массой, но все же имеется перспектива.
Ленинградцы мечтают дотянуть до нового года, а там хлеба прибавят. На фронте дела-то двигаются. Освободили бы Северную дорогу, так ленинградцы в тысячу раз успешнее бы работали, помогали фронту.
Блокадный сахар
`
Дело было в блокадном Ленинграде. В январе 1943 года Зинаида Епифановна Карякина слегла. Соседка по коммунальной квартире зашла к ней и сказала:
— А ведь ты умираешь, Зинаида Епифановна.
— Умираю, — согласилась Карякина, — и знаешь, Аннушка, чего мне хочется, предсмертное желание, наверное, сахарного песочку мне хочется. Даже смешно, так ужасно хочется.
Соседка вышла и вернулась через пять минут с маленьким стаканчиком сахарного песку.
— На, Зинаида Епифановна, — сказала она. — Раз твое такое желание перед смертью, нельзя тебе отказать. Это когда нам по 600 гр давали, так я сберегла. На, кушай.
Зинаида Епифановна только глазами поблагодарила соседку и медленно, с наслаждением стала есть. Съела, закрыла глаза, сказала: «Вот и полегче на душе», и уснула. Проснулась утром и… встала.
Верно, еле-еле, но ходила.
А на другой день вечером вдруг раздался в дверь стук.
— Кто там? — спросила Карякина.
— Свои, — сказал за дверью чужой голос, —Свои, откройте.
Она открыла. Перед ней стоял совсем незнакомый лётчик с пакетом в руках.
— Возьмите, — сказал он и сунул пакет ей в руки.
— Да что это? От кого? Вам кого надо, товарищ?
Лицо у лётчика было страшное, и говорил он с трудом.
— Ну, что тут объяснять… Ну, приехал к родным, к семье, привез вот, а их уже нет никого… Они умерли! Я стучался тут в доме в разные квартиры — не отпирает никто, пусто там. Наверное, тоже… как мои… Вот вы открыли. Возьмите. Мне не надо, я обратно на фронт…
В пакете была мука, хлеб, банка консервов. Огромное богатство свалилось в руки Зинаиды Епифановны. На неделю хватит одной, на целую неделю!.. Но подумала она: съесть это одной — нехорошо. Жалко, конечно, муки, но нехорошо есть одной, грех. Вот именно грех — по-новому, как-то впервые прозвучало для нее это почти забытое слово.
И позвала она Анну Федоровну, и мальчика из другой комнаты, сироту, и ещё одну старушку, ютившуюся в той же квартире, и устроили они целый пир — суп, лепешки и хлеб. Всем хватило, на один раз, правда, но порядочно на каждого. И так бодро себя все после этого ужина почувствовали.
— А ведь я не умру, — сказала Зинаида Епифановна, — Зря твой песок съела, уж ты извини, Анна Федоровна.
— Ну и живи! Живи! — сказала соседка, —Чего ты… извиняешься! Может, это мой песок тебя на ноги-то и поставил. Полезный он: сладкий.
И выжили и Зинаида Епифановна, и Анна Федоровна, и мальчик. Всю зиму делились — и все выжили.
Ольга Берггольц «Говорит Ленинград»
Дети блокады
Их теперь совсем немного
–
Тех, кто пережил блокаду,
Кто у самого порога
Побывал к земному аду.
Были это дети просто,
Лишь мечтавшие о хлебе,
Дети маленького роста,
А душой почти на небе.
Каждый час грозил им смертью,
Каждый день был в сотню лет,
И за это лихолетье
Им положен Целый Свет.
Целый Свет всего, что можно,
И всего, чего нельзя. Только будем осторожней
–
Не расплещем память зря.
Память у людей конечна
–
Так устроен человек,
Но ТАКОЕ надо вечно
Не забыть. Из века в век! Вера Инбер
Девять страничек. Страшные строчки.
Нет запятых, только черные точки.
Пусто и тихо в промерзшей квартире.
Кажется, радости нет больше в мире.
Если бы хлебушка всем по кусочку,
Может, короче дневник был на строчку.
«Маму и бабушку голод унес.
Нет больше сил и нет больше слез.
Умерли дядя, сестренка и брат
Смертью голодной… » Пустел Ленинград.
Умерли все. Что поделать. Блокада.
Голод уносит людей Ленинграда.
Тихо в квартире. В живых только Таня.
В маленьком сердце столько страданья!
Умерли все! Никого больше нет.
Девочке Тане 11 лет.
Я расскажу вам, что было потом:
Эвакуация, хлеб и детдом.
Где после голода, всех испытаний
Выжили все, умерла только Таня.
Девочки нет, но остался дневник,
Детского сердца слезы и крик.
Дети мечтали о корочке хлеба…
дети боялись военного неба.
Этот дневник на процессе Нюрнбергском
Был документом страшным и веским
Плакали люди, строчки читая.
Плакали люди, фашизм проклиная.
Танин дневник
— это боль Ленинграда,
Но прочитать его каждому надо.
Словно кричит за страницей страница:
Вновь не должно это все повториться!
Сергей Перевязко
27 января 1941 года
Все прелести к вашим услугам! За водой ходим к дыре на мостовой против Пассажа. Там, видимо, пожарный колодец, что ли, - и черпаешь ковшиком, да еще сначала в очереди постоишь, а потом еле отдерешь вмерзшие ноги. Пока несешь воду домой, она и замерзнет. На хлебозаводы подачи воды нет, и хлеб полностью не выпекают. Воду хлебозаводы достают с большим трудом. В результате мы сегодня будем без куска хлеба, а другие – со вчерашнего дня. В нашей булочной вторые сутки хлеба нет. Мы доварили последнюю муку. Выпили кофе и спать.
Наталья Бондарева
Странный дуэт
Чуть прикасаясь губами к засохшему хлебу,
Запах знакомый вдыхая до чёрных кругов,
Девочка в парке стояла -с глазами - в полнеба! -
Тихо дрожа от мороза, без слёз и без слов.
Из темноты незаметно щенок появился,
Вытянул морду и, глядя ей прямо в глаза,
Нет, не скулил - он как будто бы Богу молился,
Воздух глотая, и взглядом по хлебу скользя...
Глянула вниз, по-старушечьи губы поджала,
В зябкой ладони зажав драгоценный кусок,
Бросилась в сторону и, как могла, побежала...
Спал Ленинград. А чужой, ненавистный щенок Лёг на живот и пополз по январскому снегу,
Жалко скуля, и надеясь беглянку догнать.
Та поскользнулась на льду и упала с разбегу,
Несколько раз попыталась подняться и встать,
Но, обессилев, вздохнула, свернулась клубочком,
Вспомнила бабушку, деда, сестрёнку и мать,
Крепко вцепившись в тот самый, заветный, кусочек,
Нет, не заплакала - Пушкина стала читать.
В воздухе таяла, таяла музыка строчек.
Злая луна почему-то мерцала свечой...
К жизни вернул её маленький тёплый комочек,
Громко сопел он и тыкался носом в плечо.
Из-под ресниц покатились солёные льдинки,
Тонкие руки на ощупь упрямца нашли,
Хлеб разломили и дали ему половинку,
К сердцу прижали и этим от смерти спасли...
Чуда не вышло. Нева подо льдом клокотала!
Но никого не шокировал странный дуэт: Мёртвая девочка тихо спала у вокзала
С мёртвым щенком на руках. Занимался рассвет...
Блокадница
Война, блокада, санный путь,
Бредет старуха за водицей.
Шаль прикрывает плат и грудь.
А взгляд ночами этот снится.
Дорога длинная к Неве
–
Полжизни прямо и обратно.
Все предоставлено судьбе,
И добредет ли непонятно.
Слеза от холода бежит,
По изможденной черной коже.
Она голодна, не спешит,
Быстрей она уже не может.
Ведет тропинка через мост,
Чернеет трупик из сугроба.
Для многих здесь такой погост,
А вон и два! Замерзли оба.
А дома холод, пустота…
В буржуйке дотлевает пепел.
Сгорела мебель. Нищета.
Лишь лик вождя все так же светел.
А завтра хлебушка дадут,
Но добредет ли, я не знаю,
Но знаю, выстоят! Сомнут,
–
Фашистов эту злую стаю Сергей Перевязко
Уже без ½ 7, а мамы все нет. За окном отчаянно бьют зенитки, длится 2-я тревога. Уже и задаст нам сегодня Гитлер трепку и за вчера, и за сегодня.
Да, так, как и предполагалось, так и случилось. В 5 часов пришла Ака, уставшая, замерзшая, с пустыми руками. Она стояла за вермишелью, и ей не хватило. Тетя Саша стояла ближе, получила, а Ака нет. Тетя Саша даже не взглянула на Аку. Какая сволочь! Не могла поставить старушку перед собой. Боже, нельзя себе представить, как нам не везет. Как будто все боги и дьяволы ополчились против нас.
Ужасно хочется есть. В желудке ощущается отвратительная пустота. Как хочется хлеба, как хочется. Я, кажется, все бы сейчас отдала, чтобы наполнить свой желудок.
<…>
Мамочка, милая, мамочка, где ты. Ты лежишь в земле, ты умерла. Ты успокоилась навсегда. Я, я, я мучаюсь, страдаю, страдаю вместе с сотнями и миллионами советских граждан, и из-за кого, из-за бредовой фантазии этого психа. Он решил покорить весь мир. Это безумный бред, и из-за него мы страдаем, у нас пусто в желудках и полно мученья в сердцах. Господи, когда все это кончится. Ведь должно же это когда-нибудь кончиться?!» Лена Мухина, дневник, первая зима 1941-1942 года
На Невском замерло движение
…
Не ночью, нет
- средь бела дня .
На мостовой, как изваянье,
Фигура женщины видна.
Там, на дороге, как во сне,
Седая женщина стояла
-
В её протянутых руках
Горбушка чёрная лежала.
Нет, не горбушка, а кусок,
Обезображенный бездушьем,
Размятый множеством машин
И всё забывшим равнодушьем…
А женщина держала хлеб
И с дрожью в голосе шептала: — Кусочек этот бы тогда
И сына б я не потеряла.
— Кусочек этот бы тогда…
Кусочек этот бы тогда…
Кто осквернил? Кто позабыл?
Блокады страшные года…
Кто, бросив на дорогу хлеб,
Забыл, как умирал сосед?
Детей голодные глаза
С застывшим ужасом, в слезах…
А Пискарёвку кто забыл?
Там персональных нет могил…
Там вечный молчаливый стон
Терзает память тех времён.
Им не достался тот кусок.
Лежащий здесь…у ваших ног.
Кусок, не подаривший жизнь…
Кто бросил Хлеб-тот отнял жизнь.
Кто предал Хлеб?
Его вину суду погибших предаю.
Священный ленинградский Хлеб
Сто двадцать пять священных граммов
Лежит в музее под стеклом,
Свидетель мужества по праву…
На Невском замерло движенье…
Седая мать, печаль храня, Кусок израненного Хлеба
В руках натруженных несла. Роберт Рождественский
Andruha 3 года назад
Читать всем кто считает что пили бы баварское, можем повторить, зачем нам праздновать победу. Эти дневники открывают лишь часть того ужаса что пережили Ленинградцы. Всегда восхищаюсь их стойкости. Порой когда у меня в жизни совсем всё плохо, и не вижу выхода, и кажется что жизнь закончилась я в тупике, то вспоминаю об блокаде Ленинграда. Какого им было, в кольце, практически каждая попытка прорыва блокады праваливаеться, постоянные обстрелы и бомбёжки, еды практически нет и ты и другие умираете от голода. Но надо даже из последних сил встать с постели и идти за водой, стоять в очереди за с карточками и тд, и даже работать и оборонять свой город. И самое главное что это мы сейчас знаем что город выстоял, а тогда они этого не знали, и сколько раз казалось что всё город падёт, да и новости с фронтов 1941-1942 года очень редко были положительные (кроме разгрома немцев под Москвой) зачем терпеть и страдать, может быть хватит с меня. Но нет большенство людей назло всем боролись в отчаяние, многие погибли, но выстояли и победили. А те кто долго не боролся тот и первую зиму не пережил. Надеюсь что этот ужас у нас не повториться никогда.
Моя медаль
…Осада длится, тяжкая осада,
невиданная ни в одной войне.
Медаль за оборону Ленинграда
сегодня Родина вручает мне.
Не ради славы, почестей, награды
я здесь жила и все могла снести:
медаль «За оборону Ленинграда»
со мной, как память моего пути.
Ревнивая, безжалостная память!
И если вдруг согнет меня печаль, —
я до тебя тогда коснусь руками,
медаль моя, солдатская медаль.
Я вспомню все и выпрямлюсь, как надо,
чтоб стать еще упрямей и сильней…
Взывай же чаще к памяти моей,
медаль «За оборону Ленинграда».
…Война еще идет, еще — осада.
И, как оружье новое в войне,
сегодня Родина вручила мне
медаль «За оборону Ленинграда».
3 июня 1943 Ольга Берггольц
Сегодня вновь растрачено души
на сотни лет,
на тьмы и тьмы ничтожеств…
Хотя бы часть ее в ночной тиши,
как пепел в горсть, собрать в стихи…
И что же?
Уже не вспомнить и не повторить
высоких дум, стремительных и чистых,
которыми посмела одарить
лжецов неверующих и речистых.
И щедрой доброте не просиять,
не озарить души потайным светом;
я умудрилась всю ее отдать
жестоким, не нуждающимся в этом.
Всё роздано: влачащимся — полет,
трусливым и безгласным — дерзновенье,
и тем, кто всех глумливей осмеет, —
глубинный жемчуг сердца — умиленье.
Как нищенка, перед столом стою.
Как мать, дитя родившая до срока.
А завтра вновь иду и отдаю
всё, что осталось, не приняв урока.
А может быть — мечты заветней нет, —
вдруг чье-то сердце просто и открыто
такую искру высечет в ответ,
что будут все утраты позабыты?
1949 Ольга Берггольц
20 мая: «Я теперь отлично понимаю, что такое голод. Раньше я себе точно не представляла этого ощущения. Правда, меня немного тошнит, когда я ем мясо кошки, но т. к. я хочу есть, то и противное кажется вкусным. Да я ли одна так голодна? Кто же в этом виноват? Это проклятая германская раса извергов. Я никогда не была злой. Я всем старалась сделать что-нибудь хорошее. А теперь я ненавижу этих сволочей немцев за то, что они исковеркали нашу жизнь, изуродовали город. Город пустеет. Все эвакуируются, а я уговариваю маму остаться. Она очень боится бомбёжек, а я нисколько, и не потому, что смелая, а просто верю, что меня не могут убить. Сегодня осколками от бомб разорвало на куски мою подругу Аню М. Жаль её, она так хотела увидеть конец войны».
13 октября: «Ленинградцы, и прежде всего ленинградские женщины, могут гордиться тем, что в условиях блокады они сохранили детей… И самый великий подвиг школьников Ленинграда в том, что они учились. Да, они учились, несмотря ни на что, а вместе и рядом с ними навеки сохранится в истории обороны города мужественный облик ленинградского учителя. Они стоят одни других — учителя и ученики. И те и другие из мёрзлых квартир, сквозь стужу и снежные заносы, шли иногда километров за 5–6, а то и 10, в такие же мёрзлые, оледеневшие классы, и одни учили, а другие учились».
MИХАН 3 года назад
Комок в горле стоит и слезы наворачиваются ..
Какая стойкость и никто не писал ,что лучше бы сдались и пиво баварское пили (это в начале 90-х такое во всех сми разваливающейся Великой страны орали бесы -демагоги и прочии)
Вечная им память и благодарность за стойкость и мужество ..
На них ВСЯ Советская страна ровнялась и била нацистов жестко ..
А гейропа нас еще учит жизни ,которая сдалась сразу ,фактически без боя ..И их бомбами и оружием бомбили наши города !!!!!
ВСЯ ЕВРОПА работала на Гитлера молчаливо и подобострастно ..
И только Русские сопротивлялись стоявшие насмерть и выбивая гадов ,где и как только можно ..
ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ВСЕМ ,А БЛОКАДНИКАМ особенно !!!
8 февраля 1942 года
Врач Александра Ивановна выписала мне белый хлеб, да и тот я ела маленькими кусочками, поджаривая их на печке. Когда карточку не нашли, я спокойно сказала: «Вот и всё. Это — смерть». Видно что-то было в моем голосе, девочки остолбенели и вдруг кто-то крикнул (в сумерки было не видно): «Да вот же она!» Карточку «нашли» на самом видном месте между кроватями, далеко от моей постели. Не выдержали нервы у вора. Кто это был? Мы подозревали одну, но может быть и не она, а тот, кому мы больше всего верили.Многие воровство из-за голода оправдывают. Лично я придерживаюсь точки зрения Крылова: «В ком есть и совесть, и закон, тот не украдет, не обманет, в какой бы нужде ни был он».
Подробнее на «Меле»: https://mel.fm/zhizn/istorii/5394812-gospodi-esli-by-kto-nibud-znal-do-chego-ya-ustala-zhit-dnevniki-studentok-perezhivshikh-blokadu-leni
У Крупновой-Шамовой была непростая судьба. Она пережила восьмерых из десяти своих детей.
К началу блокады у нее было трое маленьких детей – 8-летняя Милетта, 6-летний Кронид и 4-летний Константин. К тому же, женщина была беременна четвертым ребенком. «Шла медленно-медленно, а дома ждали трое детей: Милетта, Кронид и Костя. А мужа взяли в саперы... Получу за февраль иждивенческую карточку, а это - 120 гр. хлеба в день. Смерть... – пишет Крупнова-Шаманова. - Когда на лед взошла, увидела справа под мостом гору замерзших людей - кто лежал, кто сидел, а мальчик лет десяти, как живой, припал головкой к одному из мертвецов. И мне так хотелось пойти лечь с ними. Даже свернула было с тропы, но вспомнила: дома трое лежат на одной полутораспальной кровати, а я раскисла - и пошла домой».
11 марта 1942 года Лидия Судина, студентка медицинского института
Папочка принес две луковицы мороженые и 100 г изюма. Это сухой паек. Мамочка сварила лапшу и облила ее олифовым маслом с прожаренным луком. Лапша получилась замечательная, жирная, лук же отбил весь привкус масла. В общем, второе получилось замечательным. Вернее, третье. Так как вторым блюдом был студень из клея. На первое — суп с перловкой. На четвертое — сладкий суп из изюма. Сладкий суп вышел на славу. Сухая дыня, которую мы получили, так хорошо разварилась, что суп вышел очень густым и сладким. Дыня — замечательная, наверно, ананасная. Хорошо бы так каждый день кушать! Мама мне подарила чашечку. Покушали, посидели и поговорили понемногу обо всем. Вечер прошел в семейной обстановке, чего уж давно у нас не было. Как чудно было, если бы так было всегда! Но этот день — исключение. Папочка ушел в 9 вечера.
Все достаточно, как больно читать такое, на глазах слезы и ужас в душе, как трудно в годину таких испытаний остаться человеком. Самое прекрасное что оставались и пережили.
8 сентября – День памяти жертв блокады Ленинграда
Всего вам доброго друзья и помните пока мы вместе мы сильны. В сплочении наша сила.
Всего вам доброго дорогие друзья.
Все в открытом пространстве и свободном доступе.