Зовут меня Джеймс Корвин, я юрист по образованию, с широкой душой и пустым кошельком. В 1769 году пришло ко мне письмо и застало оно меня аккурат в йоркской харчевни, письмо было написано красивым подчерком, подписано оно было именем леди Морвенны, с обещанием щедрого вознаграждения. В письме излагалось так: "Приезжайте в Кройден. Нужны бумаги. Дело срочное, неделя работы". Отказываться от такого предложения у меня не было ни малейшего желания. Замок значит замок, что страшного может случиться в старом доме, ну не с привидениями же он там в самом деле?
К вечеру третьего дня я уже стоял перед Кройденом. Он высился над скалами, и волны снизу били так сильно, будто хотели в крошку разнести всю скалу и поглотить всё без остатка. Меня впустили через тяжёлые ворота тяжёлая ручка заскрипела и огромные двери издали долгий и пронзительный скрип. Внутри пахло солью, копотью, старым воском. Худощавая экономка, по имени миссис Далримпл быстро взглянула на меня так, словно видела насквозь, и только сказала: «Тихо ходите. Здесь тишину слышат». Больше она ничего на сказав, еле уловимым кивком головы, указала направление и я пошёл следом за этой не особенно приветливой особой..
Леди Морвенна оказалась бледной, утомлённой, но очень собранной, средних лет женщиной. Вдруг она резко сказала, будто сама себе: «Нужно привести бумаги в порядок. Муж умер. Дом теперь на мне». Я кивнул и спрятал вопросы. За долгую дорогу я научился тому, что чем меньше спрашиваешь, тем меньше на тебя смотрят, как на мальчишку.
Первую ночь я почти не спал. В старой спальне, к утру всё насквозь пропахло морской водой, хотя ставни были закрыты. По коридору кто‑то прошёл ровным шагом, он был ни быстрым и не медленным. В огромном холле слышалось как двигается мебель и шуршат картины, качаясь на стене. Не знаю так оно было или иначе, но на тот момент эти звуки ассоциировались именно с этим. В другой стороне замка, где никого не было, тихо заиграл клавесин. Не мелодию эти звуки мало чем походили, это были отдельные сухие звуки, как если бы пальцы неумело нащупывали, какую ноту продавить следующей. Я накрылся одеялом, разозлился сам на себя и холодные мурашки пробежали по всему моему телу, выпил остатки портвейна, который мне принесла экономка и слушал, что будет дальше. и тут я ощутил, что с каждой минутой звук становится ближе и ближе, и вот уже играет прямо у меня над головой, дыхание моё участилось, а сердце забилось в бешенном ритме.
Утром я не мог просто так остаться в своей комнате и выйдя в просторный зал, стал бродить по галереям, начал проверял не сошёл ли я с ума. Всё вроде бы стояло на месте: портреты с пыльными лицами, карта побережья со скалами, пустая часовня, в которой пахло мокрым полом и сгоревшим ладаном. Но жильцов в таком огромном замке было мало. Пару раз я видел, как экономка идёт по коридору, словно у неё под ногами тонкий лёд и она боится под него провалиться, видел мальчишку в ливрее, который сразу исчез за поворотом, даже не обернувшись. Я пытался заговорить, но они отвечали учтиво, но коротко, как если бы знали, что мне всё равно ничего не смогли бы объяснишь.
Вечером леди Морвенна заговорив со мной произнесла «Если услышите ночью зов, не откликайтесь». Сказала так как будто сразу пожалела, что сказала. Я улыбнулся и заверил, что всё в порядке. Она посмотрела странно и скорее всего мне не поверила.
Вторая ночь началась так же, как и первая, но закончилась хуже. Я проснулся от того, что кто‑то положил мне руку на грудь. Рука была холодная и не весила абсолютно ничего. Я вскочил. В комнате тихо и никого. Но из зеркала на меня смотрели не совсем мои глаза, они были спокойнее что ли, но чуть потускневшие. В отражении за моей спиной проходили люди. Они шли через меня, как через туман: женщина в старом платье, моряк в рубахе до колен, мальчик с тёсанным корабликом. У всех были по‑своему, как то знакомые лица. Я вдруг понял, почему же такие лица бывают у тех, кого предали и обманули. И у тех, кто предавал и обманывал. Утром я сказал сам себе, что всё это обычная усталость. Но когда сел за работу, перо легло на бумагу так, будто кто‑то невидимый, ведёт мою руку. И вывело моей рукой: «Не зовите нас. Мы и так здесь».
На третью ночь они пришли уже за мной. Один и тот же голос тихий и ровный ровный, без злости, всё звал и звал меня по имени, из тёмного угла. Сначала совсем тихо. Потом увереннее. «Сюда. Мы же знаем тебя, Джеймс». Ветер трепал занавеску окна, показывая то кусок неба, то черноту. Я подошёл ближе к окну и увидел, что снаружи туман поднялся до самого парапета и такой густоты, что за всё свою жизнь не встречал ничего подобного. Из него возвышалась узкая белая лестница, будто сложенная из облаков. На её первой ступени стоял тот мальчишка с корабликом. Он улыбался, как умеют улыбаться дети, когда зовут во двор играть.
Я отшатнулся от окна. Лестница чуть дрогнула. В этот миг со стороны часовни с отчётливо глухим шумом, опустился старый язык колокола. И меня вдруг прошибла простая мысль: они зовут голосом, потому что их самого главного зова когда‑то не услышали. Не услышали на море. Не услышали в этом доме. Туманная лестница дернулась ещё раз и исчезла, словно её и не было.
Утром я искал леди Морвенну. Нашёл её у окна. Она смотрела на воду и теребила платок, и не раздумывая проговорил: «Вы мне не всё сказали». Она молчала долго, потом будто устала держать в себе: «Здесь много лет назад делали то, чего не делают нормальные люди, здесь кораблям подавали ложные знаки. Гасили огни, когда берег был опасен. Ставили свет не там, где нужно. Корабли шли на скалы. В этом доме делали вид, что не знают о происходящем. А потом все привыкли. Понимаете? Привыкли». Голос её сел. «С тех пор они идут сюда, те, кто не дошёл. И те, кто не довёл. Им нужен кто‑то, кто останется за них».
Я смотрел на её руки такие тонкие, красивые, чуть дрожащие и понял, что работа с бумагами был лишь предлог, меня сюда позвали не из‑за наследства. Меня позвали как человека молодого, здорового и виноватого в одном, что я ещё верил, что всё можно устроить так, чтобы никому не было больно и плохо. И что со мной, скорее всего, всё будет в порядке.
Вечером поднялся шторм не бывалой силы. Ветер с ужасными порывами, гудел об камни. Туман шёл со стороны моря, как ошеломляющее войско. Я сел на постели и ждал. Они пришли сразу. Сначала звук шагов караула. Потом звуки клавесина, но теперь без пауз, уверенно. Потом ровный голос произнёс: «Идём» и это слово, как будто заполнило всю комнату и я ощутил его давление всем телом . На этот раз уговаривать меня не стали: тень от шторы вытянулась, как рука, и упёрлась мне в плечо. Я понял: ещё немного и я сам выйду в окно. И останусь там, где туман делает вид, что он не причём.
Я вдруг вспомнил старика, хранителя маяка, из Уитби, у которого я когда‑то ночевал в молодости. Он говорил, что у всякого берега свой звук, свой обычай, своя память. Здесь есть колокол часовни. Он когда‑то звонил кораблям, когда на берег вытаскивали тела. Долгий низкий удар, значиn жди. Частые, зови на помощь. Здесь же, если верить словам леди, всё перевернули. Стали подавать не те сигналы.
Я сорвался с постели, накинул плащ и рванул к часовне. Ветер бил в лицо так, что слёзы текли сами собой. Внутри часовни было темно, пахло старыми сгоревшими свечами. Я отыскал верёвку. Она была липкой от сырости и старости, ободранной, но держала. «Если я подам правильный знак, сказал я сам себе, не слыша собственного голоса, то они должны найти безопасную путь. Им нужен не я. Им нужно, чтобы хоть раз никто не солгал, не предал и сделал всё правильно».
Я намотал верёвку на предплечье, чтобы меня не унесло, упёрся ногами в камень и дёрнул. Колокол ударил раз, другой раз сильнее и протяжнее, гулко, будто из глубины воды. Я звонил так, как помнил: долго и редко держись, жди света; потом часто, значит берег опасен, уходи. Ветер рвал из рук канат, туман лез в лицо. Кто‑то смеялся за иоей спиной тихо, почти ласково. Я не оборачивался. Я бил в бронзу, пока руки не свело. Казалось, что вместе с колоколом бьётся сам дом. В этот шум начали вплавляться другие звуки, с моря, оттуда, где чёрная пена были слышны ответные сигналы. Где‑то далеко, за туманной стеной, кто‑то повернул. Я бил, пока не почувствовал, что верёвка врезалась в кожу так, что будто стала частью меня.
Тени у окна отпрянули. Клавесин взвизгнул и оборвался. Голос, который звал меня все эти ночи, вдруг сказал безо всякой силы: «Хватит» и всё завершилось абсолютной тишиной.
Я очнулся на каменном полу. Рука была в крови, в горле пересохло. За окном стоял серый рассвет, уже без той чёрной стены. Какие‑то лодки там, внизу, вывернулись носами к открытому морю. Я поднялся и пошёл по коридору. Всё кругом было пусто. Портреты висели перекошенные, как после злого сна. В комнате, где я спал, постель была покрыта тонким слоем соли, словно наутро после шторма в рыбачьей хижине. Леди Морвенны не было. Экономка тоже исчезла. На столе лежал мой дорожный кошель, набитый до предела. И записка: «Спасибо. Уезжайте прямо сейчас».
Я быстро собрал свои скромные пожитки и вышел через ворота, шёл я до тех пор, пока замок не исчез из вида. На тракте мне попался рыбак. Он спросил, откуда я иду. Ответив ему, что иду из Кройдена. Он посмотрел на меня так, будто я сказал неслыханное: «Да там же уже лет двадцать никто не живёт. Разве что ночью свет загорается не там где надо. Говорят, не подходи близко, а то сразу зазывают». Я не стал спорить, попрощался со стариком и тихо побрёл в сторону вокзала.
Я вернулся в Йорк другим. и это не было для меня открытием. Когда несколько ночей подряд чувствуешь на себе всем нутром незримое присутствие тех, кого предали и обманули, чьи мечты были разрушены, то ты перестаёшь верить в свои нелепые оправдания. Я больше не брал дел, в которых надо делать вид, что не понимаешь сути происходящего. Я стал часто молчать, потому что понял: тишина это тоже голос. И я больше никогда не откликался, если ночью, в чужом месте, слышал, что кто‑то спокойно зовёт меня по имени.
Через год на том берегу поставили настоящий маяк. Я вложил туда почти всё, что имел. Иногда мне снится, как я в шторм и в туман подхожу к самому краю обрыва и не нахожу ступеней. И где‑то из глубины, ветра раздаётся старым колокольным звоном таким долгим, редким и честным. Я тогда просыпаюсь и понимаю, что остался жив не потому, что умен или смел. Просто однажды, когда меня тянули в чужую тьму, я впервые в жизни сделал одну простую вещь: не стал лгать ни им, ни самому себе. И море отпустило.
Друзья, спасибо, что дочитали, если не сложно, то подпишитесь на канал, здесь ещё будет много интересного.