Бабка Агафья, сгорбленная годами и обидами, смотрела на деда Ивана. Он, как всегда, сидел у печи, дышал перегаром и перебирал в руках старую трубку. Каждый день одно и то же: утро – похмелье, день – ожидание вечера, вечер – стакан. Бабке надоело. Надоело до скрипа зубов, до дрожи в руках, до того, что даже воздух в избе казался пропитанным запахом дешевой водки.
«Все, – решила она, – хватит». Решение зрело долго, как гниль под осенними листьями, но теперь оно обрело четкие, зловещие очертания. Она не хотела его убивать. Нет. Она хотела, чтобы он почувствовал. Чтобы понял, каково это – быть отравленным, медленно, мучительно. Чтобы его тело, привыкшее к яду, вдруг взбунтовалось против него самого.
На следующий день, едва рассвело, бабка Агафья, накинув старый платок, отправилась в лес. Лес встретил ее прохладой и тишиной, нарушаемой лишь пением птиц и шелестом листвы. Он был красив, этот лес, даже в своей осенней задумчивости. Золото и багрянец переплетались на деревьях, создавая причудливые узоры. Бабка шла не спеша, вглядываясь в мохнатые шляпки грибов. Она знала, что ищет. Мухоморы. Яркие, как предупреждение, как обещание боли.
Она собрала целую корзину, аккуратно складывая их, словно драгоценные камни. Вернувшись домой, она спрятала их в погребе, а сама принялась за дело. Купила бутылку водки – ту самую, что дед так любил. Почистила картошку, натерла ее на крупной терке. А потом, с дрожащими, но решительными руками, начала готовить.
Мухоморы она мелко нарезала, стараясь не касаться их кожи. Добавила к картошке, приправила солью и перцем. Разогрела сковороду, налила масла. И вот, под шипение масла, на кухне начал распространяться странный, терпкий запах. Картошечка с мухоморами. Ужин, который должен был стать последним.
Дед Иван, как всегда, вернулся с рыбалки с пустыми руками и пустыми карманами. Увидев на столе дымящуюся сковороду и бутылку водки, он удивленно поднял брови.
«Агафья, ты чего это? Праздник, что ли?» – прохрипел он, усаживаясь за стол.
«Ужин, Иван, – ответила бабка, стараясь, чтобы голос ее звучал ровно. – Угощайся».
Дед взял вилку, попробовал. И глаза его расширились.
«Ах, Агафья, ты у меня кулинарка! – воскликнул он, накладывая себе еще. – Картошечка-то какая… необычная. И аромат какой!»
Он ел с аппетитом, хвалил, причмокивал. Бабка сидела напротив, наблюдая за ним. Внутри нее боролись два чувства: отвращение к его пьяной радости и странное, извращенное удовлетворение от того, что ее план работает.
«А водка-то сегодня хороша, – сказал дед, осушив первый стакан. – Прямо как в молодости».
Он выпил еще. И еще. Бабка молча наливала. Она знала, что мухоморы действуют медленно, особенно в сочетании с алкоголем. Это не был быстрый яд, а скорее медленное, коварное отравление, которое должно было заставить его тело бороться само с собой.
«Что-то ты сегодня тихая, Агафья, – заметил дед, уже слегка заплетающимся языком. – Небось, тоже хочешь отведать моей картошечки?»
«Я не голодна, Иван, – ответила она, отводя взгляд. – Ешь, пока горячее».
Дед доел всю картошку, выпил еще полбутылки водки. Он был в полном восторге. Никогда еще, казалось ему, ужин не был таким сытным и вкусным. Он даже забыл о своих обычных жалобах на жизнь, на соседей, на погоду.
«Ну, Агафья, ты меня сегодня порадовала, – сказал он, вставая из-за сто стола. – Пойду я, пожалуй, прилягу. Что-то голова кружится… Видать, водка хороша».
Он пошатываясь направился в спальню, оставив бабку одну на кухне. Она смотрела на пустую сковороду, на недопитую бутылку. Сердце ее колотилось. Все ли прошло так, как она задумала? Не слишком ли мало мухоморов? Или, наоборот, слишком много?
Она подошла к окну, выглянула наружу. Ночь была темной, безлунной. В тишине слышалось лишь ее собственное дыхание. Она представляла, как яд проникает в его тело, как клетки начинают умирать, как организм пытается бороться с чужеродным вторжением. Она не испытывала жалости. Только холодное, расчетливое ожидание.
«Все, – прошептала она. – Теперь он почувствует».
Она провела остаток ночи, прислушиваясь к каждому шороху из спальни. Слышала, как дед ворочается, как стонет во сне. Ей казалось, что это звуки его борьбы.
Утро наступило внезапно, как всегда. Солнце пробивалось сквозь щели в ставнях, освещая пыльные углы кухни. Бабка Агафья встала, подошла к двери спальни. Она ожидала услышать его обычное хриплое пробуждение, его ворчание. Но в ответ – тишина.
Тревога кольнула ее сердце. Она осторожно приоткрыла дверь. Дед Иван лежал на кровати, свернувшись клубком. Его лицо было бледным, покрытым холодным потом. Он тяжело дышал, и каждый вдох сопровождался тихим стоном.
«Иван?» – позвала она, подходя ближе.
Он открыл глаза. Они были мутными, красными, полными боли.
«Агафья… – прохрипел он. – Голова… как будто молотом бьют. И тошнит…»
Бабка Агафья почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Он проснулся. Он болел. Но это была не та боль, которую она ожидала. Это была обычная, сильная похмельная головная боль, усиленная, возможно, непривычной пищей.
«Что с тобой, Иван?» – спросила она, стараясь скрыть разочарование.
«Не знаю… – простонал дед, закрывая глаза. – Как будто… как будто я вчера не водку пил, а яд какой-то…»
Бабка Агафья замерла. Яд. Он почувствовал. Но не так, как она хотела. Не как медленное, коварное отравление, а как резкое, мучительное похмелье. Ее мухоморы, видимо, не обладали той силой, которую она им приписывала, или же алкоголь нейтрализовал их действие, оставив лишь неприятный привкус и тяжесть в желудке.
«Яд… – повторила она про себя, и в ее голосе прозвучала нотка растерянности. – Ты думаешь, яд?»
Дед застонал в ответ, не в силах говорить. Бабка Агафья подошла к окну, снова посмотрела на лес. Он казался теперь не таким красивым, а скорее зловещим, скрывающим в себе не только грибы, но и обман. Она хотела наказать его, заставить страдать, но вместо этого получила лишь очередное подтверждение его пьяной, безвольной натуры.
«Ну что ты, Иван, – сказала она, стараясь придать голосу заботливые нотки. – Полежи, отдохни. Может, воды принести?»
«Воды… – прохрипел дед. – И таблетку какую-нибудь… Голова раскалывается».
Бабка Агафья вздохнула. Ее план провалился. Вместо того чтобы стать орудием мести, мухоморы превратились в обычный, хоть и неудачный, кулинарный эксперимент. Она пошла на кухню, чтобы найти в аптечке аспирин. Пока она искала, ее взгляд упал на остатки картошки, которые она не успела выбросить. Она взяла один кусочек, поднесла к носу. Запах был странным, землистым, с легкой горчинкой.
«И все же, – подумала она, – он был в восторге. Ему понравилось».
Эта мысль, как червячок, начала грызть ее изнутри. Может быть, она не так уж и не права? Может быть, в этом безумии есть своя логика? Дед пьет каждый день, разрушает себя и ее жизнь. А она… она просто хотела, чтобы он почувствовал. Почувствовал, что такое настоящая боль, а не только похмелье.
Она вернулась в спальню с таблеткой и стаканом воды. Пей Иван, – сказала она, протягивая ему таблетку. – И больше так не пей. Мне… мне тяжело это видеть». Дед принял лекарство, и через некоторое время ему стало немного легче. Он открыл глаза, посмотрел на бабку.
«Спасибо, Агафья, – сказал он, и в его голосе прозвучала искренность, которую она не слышала уже давно. – Ты у меня… заботливая».
Бабка Агафья почувствовала, как что-то внутри нее дрогнуло. Заботливая? Она, которая собиралась его отравить? Это было так абсурдно, так иронично.
Дед кивнул, но бабка Агафья знала, что это ничего не значит. Он снова выпьет. Он снова будет сидеть у печи, дышать перегаром. И она снова будет смотреть на него с отвращением.
Но что-то изменилось. В ее глазах, в ее душе. Она поняла, что не может просто так взять и отравить его. Это не решит проблему. Это лишь добавит ей вины и страха. Ей нужно было найти другой способ. Более действенный. Более… человечный, как бы странно это ни звучало.
«Иван, – сказала она, когда дед уже почти задремал. – А помнишь, как мы с тобой в молодости на ярмарку ездили? Ты мне там пряник купил, такой большой, с глазурью».
Дед открыл глаза, посмотрел на нее. В его глазах мелькнула искра воспоминания.
«Помню, Агафья, помню, – прохрипел он. – Ты тогда так радовалась».
«Вот и я помню, – продолжила бабка, и в ее голосе появилась теплота, которую она сама от себя не ожидала. – А помнишь, как мы с тобой первый раз на речку ходили, когда еще молодые были? Ты меня на руках через ручей перенес».
Дед слабо улыбнулся. «А ты тогда… ты тогда такая красивая была, Агафья. Как заря».
Бабка Агафья почувствовала, как что-то внутри нее оттаяло. Эти воспоминания, эти крупицы прошлого, которые она так долго прятала под слоем обид и разочарований, вдруг вырвались на свободу. Она поняла, что ее гнев, ее желание мести – это лишь следствие того, что она потеряла. Потеряла того Ивана, которого любила.
«Иван, – сказала она, и ее голос стал тише, но тверже. – Ты помнишь, как мы мечтали о своем доме? О большом саде, где я буду цветы выращивать, а ты – пчел держать?»
Дед молчал, но его взгляд был прикован к ней. В нем читалось что-то новое, что-то, чего бабка Агафья не видела уже много лет. Надежда? Или просто усталость от боли?
«Я помню, – наконец прошептал он. – Только… теперь уже поздно, Агафья».
«Никогда не поздно, Иван, – ответила бабка, и в ее словах была сила, которая удивила даже ее саму. – Ты только… ты только перестань пить. Перестань себя губить. И мы… мы попробуем снова. Попробуем построить тот дом. Посадить тот сад».
Дед посмотрел на нее, и в его глазах мелькнула тень сомнения, но вместе с тем и что-то похожее на решимость. Он не ответил. Он просто закрыл глаза, и на этот раз его дыхание стало ровнее.
Бабка Агафья вышла из спальни, оставив его одного. Она подошла к окну, снова посмотрела на лес. Он все еще был красив, но теперь в его красоте она видела не только обещание яда, но и обещание жизни. Она не отравить его. Она попытается его спасти. Спасти от самого себя.
Она вернулась на кухню, посмотрела на остатки картошки с мухоморами. Взяла один кусочек, поднесла к носу. Запах все еще был странным, но теперь в нем не было ничего зловещего. Это был просто запах грибов. Грибов, которые она собрала в лесу. Грибов, которые чуть не стали орудием ее мести.
«Ну что ж, Иван, – прошептала она, глядя на пустую сковороду. – Посмотрим, на что ты способен».
Она знала, что это будет долгий путь. Путь, полный сомнений и срывов. Но впервые за долгие годы в ее душе затеплилась надежда. Надежда на то, что они смогут вернуть себе прошлое. Вернуть себе друг друга.
Она подошла к печи, растопила ее. Взяла старую, пыльную книгу рецептов, которую не открывала уже много лет. Нашла страницу с рецептом яблочного пирога.
«Сегодня будет яблочный пирог, – сказала она вслух, и в ее голосе звучала решимость. – А завтра… завтра посмотрим».
Она начала готовить. Запах свежеиспеченного пирога вскоре наполнил избу, вытеснил перегар деда.
Бабка Агафья, поняв, что яд не принес желаемого результата, решила изменить тактику. Она вспомнила их молодость, их мечты, и начала говорить с дедом о будущем. Дед, ослабленный и удивленный, слушал ее, и в его глазах мелькнула искра надежды. Бабка, почувствовав перемену, решила испечь яблочный пирог, символ новой жизни. Она знала, что путь будет долгим, но впервые за много лет в ее душе затеплилась надежда на спасение.
Не забудьте подписаться на канал и нажать на колокольчик, чтобы не пропустить новые истории!