Наша деревня стояла на берегу Старицы. Так мы называли старую, заболоченную протоку реки. Вода в ней была чёрной и неподвижной, а по утрам её затягивало густой, зловонной ряской, похожей на кожу.
Дети обходили Старицу стороной. Не из-за родителей, а по какому-то звериному инстинкту. Все, кроме моего младшего брата Алёшки. Его тянуло туда, как магнитом.
В тот день он прибежал счастливый, с мокрыми штанинами.
— Я с ним играл! — радостно сообщил он.
— С кем? — спросила я, отрываясь от книги.
— С дедушкой. Он в воде живёт. Такой смешной, борода из тины, и глаза зелёные-зелёные! Он сказал, что звать его Кузей.
Ледяная рука сжала моё сердце. Имя «Кузя» было деревенско-пугалом, которым столетия назад пугали непослушных детей. Типа нашего «Бабайки». Но Алёшка не мог этого знать.
— Он сказал, придё завтра, — продолжал брат. — Хочет меня забрать к себе в гости. Говорит, у него на дне игрушки, золотые камешки…
Я заставила его вымыться ледяной водой из колодца, как будто это могло смыть дурной глаз. Ночью Алёшка закашлял. Кашель был мокрым, булькающим, будто в его лёгкие набралась вода.
На следующее утро его не было в кровати.
Сердце моё упало. Я бросилась к Старице. Нашла его на самом краю трясины. Он сидел спиной ко мне, по пояс в чёрной воде, и что-то бормотал, глядя на свою рябь.
— Алёш! — закричала я.
Он обернулся. Лицо его было бледным, восковым. А глаза… Глаза были мутно-зелёными, совсем как утонувшая луна в болотной воде.
— Мы играем, — прошептал он сиплым, не своим голосом. — Кузя показывает мне игрушки.
Я рванулась к нему, но нога провалилась в жижу по колено. Из воды потянулись длинные, скользкие стебли рогоза, обвивая мои ноги, как пальцы, тянущие на дно.
— Иди к нам, — булькающим шёпотом сказал Алёшка, и я увидела, как из воды за его спиной медленно поднялась другая голова. Покрытая чёрной слизью, с волосами из тины и теми самыми горящими зелёными глазами. Это было похоже на лицо утопленника, раздутое и обезображенное, но живое. Оно ухмыльнулось, обнажив острые, частые зубы.
Я с диким криком вырвалась, с треском ломая стебли, и схватила Алёшку за руку. Он был холодным, как рыба. Он сопротивлялся, царапался, плевался чёрной водой.
Я оттащила его на берег. Тот… Кузя… не стал преследовать. Он просто медленно ушёл под воду, и на поверхности остались лишь расходящиеся круги и один-единственный пузырь.
Мы с матерью отпаивали Алёшку травами и молитвами. Кашель прошёл, зеленый блеск из глаз ушёл. Но он больше не был прежним. Он целыми днями молча сидел у окна и смотрел на Старицу.
А сегодня утром я нашла его кровать пустой. На подушке лежала горсть мокрого речного песка и мелких ракушек.
На полу, от двери до его кровати, тянулся влажный след. Не от ног. Словно кто-то влажный и тяжёлый прополз по нашему дому.
И на стене, у самой кровати, чьей-то дрожащей рукой была выведена тиной одна-единственная фраза:
«Он сказал, что не любят, когда их зовут и не приходят. Я пошёл».