Историко-литературные очерки известного романиста Руслана Киреева о любви и смерти писателей в их книгах и в жизни читаются единым духом – в них окунаешься с радостью, как жарким днем в чистую воду, попадая в пространство хорошей (а когда автор цитирует - и великой) русской и зарубежной прозы и поэзии в великих же переводах.
Руслан Тимофеевич Киреев, многолетний профессор Литинститута и заведующий отделом прозы журнала «Новый мир» в 90-е – 10-е годы, автор полусотни художественных, публицистических и литературно-критических книг, в том числе о Чехове, Сервантесе, Льве Толстом, Гоголе, Пушкине, нехудожественных по жанру, но, по сути, высоко художественных, добротных, умных, живых в каждом очерке.
Двухтомник новелл о любви – «Русский Парнас» и «На окрестных холмах» составляют небольшие, по 10-12 книжных страничек, очерки о великих страстях тех, кто для нас, читателей, сами являются великими страстями. Написаны очерки легко, ясно, доступно для читателя самой разной подготовки, психологически, художественно, житейски убедительно, близко к документу, очень откровенно и столь же тактично, временами с юмором и всегда со сдержанным размахом интеллектуала и истинного знатока как самой литературы, так и ее истории.
По прочтении каждого очерка понимаешь: автор знает куда больше, чем рассказывает, но никакой жизни не хватит на то, чтобы каждый очерк сделать литературоведческим или биографическим романом-эссе. А как бы это было хорошо, интересно, нужно, полезно!
Итак, «Говорите мне о любви». Кто же и с кем говорит? Сначала сам автор с читателем, так предваряя последующие очерки:
Великая литература - это, как известно, литература великих страстей. Знаменитые женские образы Толстого, Достоевского, Лермонтова, Гончарова, Островского, Чехова... А те, кому посвящали свои стихи Пушкин и Кольцов, Лермонтов и Некрасов, Тютчев и Огарев!.. Не счесть читательских поколений, что были околдованы волшебными строчками, но поэтический гипноз не в состоянии убить простого человеческого интереса: а существовали ли в действительности эти необыкновенные существа? И если да - как звали их? В каких отношениях были они с авторами тех романов, новелл, пьес, поэм и стихов, которые даровали им бессмертие? Одним словом, кто они, прототипы и музы любви? <...>
Но это книга не только о женщинах в жизни и, следовательно, творчестве писателей, это, в не меньшей степени, портреты их самих. Ибо именно в любви наиболее ярко и неожиданно проявляется характер недюжинного человека. В любви и творчестве... Одно с другим связано множеством нитей, иногда зримых, чаще, однако, скрытых от глаз и скрытых подчас весьма глубоко, но вместе с тайной любви неизменно приоткрывается и тайна творчества...
А затем начинают говорить друг с другом, с писателем и с нами его герои и героини: Жуковский и Машенька Протасова, Пушкин и Анна Керн, Бестужев-Марлинский, перебиваемый Александром Дюма, и Ольга Нестерцова, Лермонтов и Екатерина Сушкова, Тютчев и Эрнестина Дернберг, А.К. Толстой и Софья Миллер, Тургенев и сестра Льва Толстого Мария Николаевна, Фет и Мария Лазич… И еще многие-многие, вся слава наших «золотых» и «серебряных» столетий.
Разные истории, разные судьбы, большей частью, конечно, не очень счастливые. Но ведь так и должно быть по законам искусства: нет несчастья - нет и конфликта. А что такое любовь для писателя? Муза? Как бы не так - сырье для прожорливой топки его гения!
Пятьдесят историй любви отечественных писателей, пятьдесят страстей в одной, не очень большой, но очень нужной для всех нас книге…
Второй том – «На окрестных холмах» - представляет полсотни мини-романов зарубежных литераторов.
В результате тот, кто прочтет эту сотню историй, стократно обогатит ум, сердце и душу и – совершенно точно – взрастит собственный духовный мир, ибо каждый из тех писателей, о которых пишет Киреев, - Учитель с большой буквы, а его, художника и мыслителя, любовь – воистину «чудное мгновенье», пусть зачастую и трагическое. Но ведь «сильна как смерть любовь»…
Да, не только любовь бывает оправданием жизни, смерть – тоже. О ней-то Руслан Киреев рассказал в книге «Великие смерти», в столь же ярких очерках о том, как умирали, а точнее - как шли к смерти великие русские писатели.
Этой книге предшествовал труд (говорю так, потому что не знаю, как иначе определить жанр книги Р.Т. Киреева «Сестра моя – смерть», вышедшей в 2002 г. в издательстве АСТ, - роман, эссе, дневники?) о том, как сам автор идет к этому событию. Уже самим заглавием «Сестра моя – смерть» блистательно перефразирует название поэтического сборника великого жизнелюбца Бориса Пастернака, и с первых же строк Руслан Киреев ошарашивает нас, заявляя о том, что он - некрофил.
Не в том, правда, смысле, в каком обычно мы себе это представляем. Нет, быть некрофилом, по Кирееву, не значит физически любить покойников. Хотя и это еще как сказать - любим же мы писателей, художников, поэтов, кинозвезд, абсолютное большинство из которых давным-давно переселилось на тот свет.
Что - нет? А Пушкин, например, которого многие из нас любят почти физически, а Высоцкий, а Чаплин?
Для Киреева быть некрофилом значит любить самоё смерть. Свою смерть. Любить, взращивать в себе, лелеять, ориентироваться по ней, грядущей, во времени и пространстве, по ней измерять свои и других поступки, словом, соизмерять со смертью жизнь. Но не так, как биофилы (жизнелюбы), на словах предлагающие к смерти готовиться, то бишь жить так, чтобы после не стыдно было, а на деле, подобно Льву Толстому, ненавидящие смерть, враждующие, чуть не физически воюющие с ней – Сс самой даже мыслью о ней.
Позиция не нова, но все же, декларируемая столь настойчиво отнюдь не часто, поражает и завораживает. И притягивает, как траурная процессия зевак.
И, по мере вчитывания, вживания, проникновения в шкуру автора - лирического героя она, позиция некрофила, постепенно начинает казаться приемлемой. И ловишь себя, вообще-то вовсе не склонного к навязчивым размышлениям о собственной неизбежной смерти, на мысли - не лучше ли и впрямь вот так же, чтоб потом не стыдно было?..
Не лучше. Но совершенно ясно, что и не хуже. Дело, разумеется, в личной ориентации. Ну и, понятно, в масштабе личности, таланта, судьбы. Что и доказывают семь очерков Руслана Киреева о великих смертях.
Почему я говорю здесь вслед за автором о великих смертях, а не о смертях великих, ведь все персонажи киреевских очерков - именно что великие русские писатели? Потому, надо думать, что великих писателей в мире больше, чем великих писателей, умерших великой (в социальном и историческом плане) смертью.
А если не растекаться мыслью по древу, что ж, перед нами еще одна настольная книга, вышедшая из-под пера одного из «последних могикан» русской культуры.
Настольная - для тех, кто еще способен оплакивать выплеснутого с купелью ребенка. Для тех, кто способен самостоятельно читать Гоголя и Достоевского, а не знакомиться с их творчеством по кинематографическим и еще того хуже телевизионным полуфабрикатам, даже если эти полуфабрикаты, сделаны профессионалами, ведь последние, в отличие от зрителя, для себя - читали, а нам - пересказывают. Как умеют.
Скажете: не стреляй в пианиста, тем более что Киреев, вообще-то, тоже пересказывает Чехова и Булгакова? Отчасти - так. Но лишь отчасти. Дело-то ведь в том, что литературовед, историк, эссеист - а все это Руслан Киреев представляет в одном лице - не пересказывает, а размышляет, не уходя далеко от текста (и биографического контекста), тогда как режиссеру необходимо именно пересказать. Пусть на своем языке, пусть со своими размышлениями, но - пересказать, то есть рассказать весь сюжет заново. А Кирееву пересказывать не надо.
Надо нам самим прочитать или перечитать то, о чем он размышляет. Не убирая со стола и его размышления, естественно... А только так и можно, только так и нужно читать настоящую литературу (все равно - художественную или, как теперь принято изъясняться, non-fiction).
Кажется, Конфуций говорил, что чтение без размышления столь же бесполезно, как и размышление без чтения. А что уж тогда сказать о знакомстве по телевизору?
На том и завершу, с тайной надеждой на читательские размышления. И, конечно, не по поводу экранизаций. Лучше - по поводу очерков Руслана Киреева. А еще лучше... Ну, вы все поняли, друзья...
А где же, - спросит читатель, - подтверждения рассказанному о «Великих смертях»? Где же цитаты, свидетельствующие о том, что Гоголь Николай Васильевич был некрофилом, а, наоборот, Толстой Лев Николаевич - биофилом (а кто тогда был Чехов Антон Павлович или Блок Александр Александрович?), и почему все-таки именно смерти этих великих писателей были великими смертями?
А не подумать ли читателю, тому читателю, для которого читать - хочется, потому что интересно (что, как ни странно, иногда еще случается) - не подумать ли ему самому, тем более что цитировать Руслана Тимофеевича Киреева, напряженно и при этом непротяженно размышляющего именно цитатным способом (то есть чередованием коротких абзацев, сопрягающих авторскую мысль с документами, оставленными его героями, но чаще - встраиванием собственного текста в документ, или наоборот, документа в свой текст на коротком пространстве одной фразы), практически невозможно?
А точнее бессмысленно, как бессмысленно чтение без размышления. И наоборот.
© Виктор Распопин
Иллюстративный материал из общедоступных сетевых ресурсов,
не содержащих указаний на ограничение для их заимствования.