С утра цех встретил нас неожиданностью: лампы над рабочими местами мигали, как новогодняя гирлянда, выхватывая из полумрака знакомые очертания станков и придавая всему происходящему сюрреалистичный, почти карнавальный вид. Электрики из соседней бригады уже бегали с тестерами, суетливо тыкая щупами в розетки и щитки, пытаясь отыскать, где коротит. Воздух пахл озоном и тревогой. Мы, пока бездельничали, шутили, что понедельник, видимо, решил сам намекнуть:
«Не мучайтесь, идите домой спать. Ваше время ещё не пришло».
Пока они разбирались, вся наша бригада, словно по негласному уговору, собралась у старого, вечно подтекающего чайника — нашего неофициального штаба. Витька, наш молчаливый гигант с золотыми руками, с торжественным видом извлек из сумки заветный сверток — еще теплые, с пылу с жару, пирожки от жены. С мясом и капустой. Пахло домом, заботой, тем самым простым счастьем, ради которого всё и терпишь.
Серёга — наш вечный оптимист и балагур — с таким видом разворачивал свой скромный бутерброд, словно перед ним был деликатес из дорогого ресторана. Он делал вид, что сегодня у него личный праздник, и даже отсутствие света не могло омрачить его дурацкого настроения.
Сидим, перешучиваемся, делимся последними новостями. И вдруг — тишина. В проеме двери возник мастер, Степаныч. Человек-скала, повидавший на своем веку всё. Он остановился, медленно окинул нас своим тяжелым, изучающим взглядом, и в цехе стало так тихо, что слышно было, как где-то капает вода.
— А чего расселись? Картинку тут устроили? — голос у него хриплый, пробивной.
Все замерли. Но только не Серёга. Он, не моргнув глазом, с набитым ртом, бодро так отвечает:
— Так электричества нет, Степаныч! Мы, как солярные батарейки, на солнышке заряжаемся. Точнее, на пирожках Витькиных.
Несколько секунд тишины, и потом цех взорвался хохотом. Даже у Степаныча уголки губ дрогнули, и он, скрывая улыбку, буркнул:
«Чтоб через пять минут были на местах!» — и удалился, оставив нас наслаждаться маленькой победой.
К обеду лампы, конечно же, починили. Резкий, привычный свет залил цех, выгоняя остатки утренней таинственности. Гул станков, шипение пневматики, крики — всё вернулось на круги своя. Но настроение уже было другое, приподнятое. Больше разговоров, больше шуток, проходя мимо, хлопали друг друга по плечу. Даже самая нудная работа — та же обточка этих бесконечных болванок — пошла веселее, под наш общий смех и подначки.
А вот после обеда началось самое интересное. Где-то в соседнем помещении, за стеной, где хранился старый складской хлам, раздался глухой, но очень мощный хлопок. Не как удар молотка, а тяжелее, глубже. И следом — тишина. А через секунду — запах. Едкий, сладковатый, запах горелой изоляции и пластмассы. Гарь.
Мы с ребятами переглянулись и, как по команде, кинулись туда, сметая с пути тележки. Картина, открывшаяся нам, была пугающей и завораживающей одновременно. Из старого распределительного щита, который все давно предлагали списать, валил густой, черный, удушливый дым. По его дверце ползли оранжевые язычки пламени, а изнутри сыпался сноп искр, как из сварочного аппарата. Мы втроем застыли на пороге, ослепленные и оглушенные. В голове пронеслась единственная мысль:
«Ну всё, приехали. Это уже по-настоящему».
К счастью, на наш крик примчался дежурный электрик, Петрович. Лицо у него было серое, сосредоточенное. Он, не говоря ни слова, оттолкнул нас, схватился за рычаг главного рубильника и со всей силы дернул его вниз. Раздался оглушительный щелчок, и цех погрузился в абсолютную, звенящую тишину и мгновенную, давящую темноту. Искры погасли, пламя схлынуло, остался только едкий дым, медленно рассеивающийся в луче наших фонариков.
Но адреналин, вброшенный в кровь, еще долго колотил по вискам — как ледяной душ, как резкое, грубое напоминание о том, что здесь всё — не игра, и цена ошибки или случайности может быть очень высока.
Вечером, переодевшись у своих шкафчиков, мы не могли говорить ни о чем другом.
— Представляете, — сказал кто-то, затягиваясь сигаретой у проходной, — если бы Петрович на пять минут позже? Половину цеха бы выгорело, как спичечный коробок.
А Витька, нахмурив свои густые брови, мудро добавил:
— Хорошо, что всё обошлось. Но понедельники у нас, я погляжу, никогда тихими не бывают. Жди теперь следующей недели.
И вот я шел домой, по темным уже улицам, и думал. Люди, со стороны, наверное, представляют нашу работу скучной, монотонной, грязной — мол, гайки крути да железо чини. Роботы какие-то. А на деле — здесь каждый день, каждый сдвиг может преподнести свой сюрприз. Неожиданный, как утренняя гирлянда из мигающих ламп. Смешной, как шутка над мастером. Или опасный, как огонь, вырвавшийся из-под контроля. Разным. Живым. И в этом, наверное, и есть его главная цена.