Я поставила чайник и прислушалась, как в коридоре скрипит перешитый коврик. Скрипит всегда одинаково, как старый знакомый здоровается. Для меня это успокоительно. Я в этой квартире прожила всю жизнь, от первого крика дочери до последней тяжелой передышки мужа, и каждый скрип, щелчок и шорох тут про меня знает. Я люблю эту квартиру. Кто-то скажет — всего лишь стены и трубы, а для меня — родословная, запах яблочного варенья, следы стула на линолеуме, где дочке косички заплетала.
— Нинка, ты опять на кухне? — крикнула из прихожей соседка Клавдия Петровна, заглядывая без стука. — У тебя всегда пахнет булочками, а я только хлеба купила, гляжу — тебе зайду, хоть разговором перекушу.
— Заходи, Петровна, — улыбнулась я, — только без "Нинок". Я Нина Сергеевна, между прочим, дама без пяти минут невеста.
— Ох, завела ты меня, — махнула рукой, — невеста. И кто же счастливец?
Я налила ей чай и, не удержавшись, достала из духовки противень с дрожжевыми розочками. Пусть простит диета. Я, может, и влюбилась, но печь бросить не смогу.
— Виктор, — сказала я и чуть прикрыла глаза, как будто имя само по себе тёплое. — Мы познакомились на танцах в доме культуры. Он так держит в вальсе, будто за всю жизнь никого не ронял.
— Держит… — протянула Клавдия Петровна и, как опытная женщина, всмотрелась в меня пристальней. — А что у него с жильём? Где живёт?
— Снимает комнату у какой-то тётки, — ответила я, чуть смутившись. — Говорит, что устал от чемоданов, хочет дома. Я подумала… ну, если у нас всё сложится, зачем человеку ютилась, когда тут места хватает?
— Нина, — соседка поставила чашку, — ты у меня женщина добрая, но с головой дружить умеешь. Только имей в виду: кто снимает комнату, тот чаще снимает ещё и розовые очки с тех, на кого он глаз положил. Ты сначала присмотрись, не передаривайся. Квартирка у тебя хорошая, двухкомнатная, светлая, не то что у меня. Так что гляди в оба.
Я кивнула. Слова соседки шли рядом с моей радостью, как две подружки, одна визжит, другая раздумывает. Я пошла в комнату за салфетницами и открыла окно: воздух тёплый, лёгкий шум с улицы, дети гоняют мяч. Хорошо.
Вечером пришёл Виктор. Он всегда приходил легко, как будто не переступал порог, а проскальзывал, и я успевала заметить, как он снимает кепку и стряхивает с неё мелкую пыль. Он был не молодой, но крепкий, высокий, взгляд у него спокойный, база какая-то мужская в плечах. Он сразу по дому начинал шевелиться: то лампочку заменит, то ручку на шкафу подтянет, то кран подправит, как будто у него в пальцах жила привычка ремонтировать всё, что под руку попало.
— Добрый вечер, Ниночка, — он поцеловал меня в висок, легко, почти не касаясь. — Какие запахи. Ты меня портишь.
— Порчу тебя к добру, — улыбнулась я. — Садись, рассказывай, как там твоя работа, уменьшили ли им штраф за задержку?
— Работа как работа, — махнул он рукой. — На стройке всегда кто-то виноват, кроме тех, кто принимает. Ну да ладно. У тебя как? Опять соседка приходила? Она на меня смотрит, будто я у неё пенсию отбираю.
— Не придумывай, — я отмахнулась. — Просто она меня любит, как старшая сестра.
— Любит — это хорошо, — Виктор смягчился. — Давай чай. И твои булочки. Ты знаешь, мне у тебя тихо. Я прихожу — и будто этот шум уходит. Я давно такого не ощущал.
Мы сидели на кухне, говорили о пустяках, и всё было просто, тёпло. Он иногда касался моей руки, и эти касания были как обещания. Я не торопила события, хотя видела, что в его взгляде поселилась серьёзность. Он стал оставлять у меня зубную щётку, потом пару рубашек, потом в прихожей появился его старый пиджак. Это было как ниточка, которую привязывают к ветке, чтобы находить дорогу назад.
Однажды мы шли по рынку. Я купила огурцов, он выбирал картофель, и продавщица улыбнулась:
— Мужа нагружаете?
— Почти мужа, — ответил он легко и так сжал мою ладонь, что мне стало тепло в шее. — Нина, глянь, помидоры как из детства. Возьмём?
Мы взяли. Он нес сетки, я шагала рядом, и было чувство, что нас сшили одной ниткой. На лавочке у подъезда сидели наши бабушки, затихли и проводили нас глазами, как проводили бы молодожёнов. И я вдруг ощутила, как мне важно идти рядом.
— У меня сегодня дочь звонила, — сказала я, когда мы поднялись, — спрашивала, не приехать ли с внучкой в выходные.
— Конечно, пусть приезжают, — обрадовался он. — Я твою Катеньку так люблю, она как живчик. Мы ей домик из коробок построим на балконе, хочешь?
Я улыбнулась. У Виктора получалось ладить с детьми. Он умел говорить с ними без сюсюканья, по-настоящему, и они это ценили.
На следующий день пришла Оля, моя дочь. Она с порога обняла меня, вдохнула запах кухни и сказала: «Дом тут у тебя, мама». Увидев Виктора, она отступила на шаг, посмотрела внимательно, улыбнулась вежливо. Мы сели пить чай, и разговор пошёл как-то аккуратно, как будто все шагали по новому снегу.
— Виктор, — спросила Оля, — вы давно знакомы с мамой?
— Мы познакомились на танцах, — ответил он спокойно. — Я хотел научиться снова держать женщину, а Нина оказалась лёгкой и крепкой. Понимаете?
— Понимаю, — сказала Оля, хотя в её голосе было и что-то настороженное. — А вы сами где живёте?
— Снимаю, — он не стал обходить. — Устал от чемоданов, хочу уже повесить наконец свои рубашки в настоящий шкаф. Но не спешу, мы же взрослые люди, правда?
Оля кивнула, но глаза её на секунду задержались на моей руке. Вечером, когда Виктор ушёл курить на балкон, она взяла мою ладонь и шепнула:
— Мама, ты только не отдавай ему сразу всё своё сердце. Его надо немного посушить, как бельё, чтобы точно знала, клеится ли вместе. Понимаешь?
— Понимаю, — сказала я и почувствовала, как опыт моей дочери вдруг стал мне костылём, на который, если что, можно будет опереться.
Мы жили потихоньку. Виктор помогал мне с проводкой, у нас перестал искрить щиток, и кресло у окна перестало жаловаться на жизнь. Мы вместе ездили на автобусе к моей подруге Галке, у которой руки золотые, а язык острый. Галка при нас пересадила герань в горшок и сказала:
— Мужик неплохой. Только ты, Нинка, не дари ему ключи от сейфа, прежде чем он тебе новую крышу над балконом не сделает. Это я образно. Хотя крышу тоже хорошо бы.
— Я сделаю, — тихо сказал Виктор. — Я люблю, когда женщине у меня дома не капает на голову.
Эта фраза мне понравилась. В ней было и про дом, и про меня, и про его желание быть опорой. Я стала мягче. Мы поехали в парк, он держал меня под локоть, мы смотрели на озеро, где мальчишки пускали кораблики из коры. Он накрыл мою ладонь своей, и у меня в груди сжалось, как будто сердце вспомнило молодость. Я не обольщалась, но и не пряталась, хотела наконец-то пожить для себя.
В один из вечеров он принёс коробку конфет, те самые, золотистые, которые я любила, и долго крутился на кухне, пока я в комнате расправляла плед.
— Нина, — сказал он, когда мы сели, — я вот думал. Нам с тобой хорошо. Ты женщина хозяйственная, я человек не пьющий, работящий. Нам бы вместе. Ты как?
— Я за, — ответила я, и мне стало вдруг спокойно. — Только давай без суеты. Я хочу, чтобы мы договорились о мелочах, чтобы потом на пустяках не споткнуться.
— Верно, — согласился он. — И ещё вот что. Я снимал всю жизнь чужое жильё, устал. Давай сделаем по уму. Оформим твою квартиру на меня, а сами поменяем на побольше, где каблукам твоим будет простор. Я всё потяну. Просто на меня легче оформить, у меня связи. Отдашь свою квартиру — поженимся. А нет — я найду другую, — спокойно сказал он и улыбнулся так, будто речь шла о том, какую рыбу на рынке брать.
Я не сразу поняла, что он сказал. Мне на секунду показалось, что я ослышалась. Слова были простые, обычные, как будто из житейского разговора, но они ударили в меня, как вода из ведра.
— Что? — спросила я, не узнавая свой голос.
— Я же по-простому, — он развёл руками, — мы люди взрослые. Квартира у тебя есть, у меня нет. Я устал по углам. Ты делаешь красивый шаг — я беру на себя всё остальное. Я тебе дом, ремонт, порядок. А оформлять лучше на меня, у меня без лишних проверок всё пройдёт. Ну и расписаться, конечно. А если тебе это тяжело, я пойму. Только я тогда не смогу. Мне надо, чтобы всё было сразу. Я не мальчик.
Он говорил ровно, спокойно, как человек, который много раз такое уже произносил и считал это естественным. Я сидела на кухне, рука лежала на скатерти, и я видела родинку близко к ногтю, такую маленькую, как будто кто-то оставил точку. Я потрогала чашку — она была тёплой, но тепло уходило.
— Виктор, — сказала я, стараясь не сорваться, — моя квартира — это всё, что у меня есть. Я в ней живу, я здесь людей хоронила и людей поднимала. Я не буду оформлять её ни на кого. Я готова жить с тобой, делить всё пополам, готовить тебе борщ, стирать тебе рубашки, пропалывать твой огород, если он будет, но отдавать квартиру — не буду.
Он чуть откинулся в стуле и посмотрел мимо меня, в стену, где висела фотография, на которой мы с Олей в парке, у меня волосы короче, у неё глаза шире. Он посмотрел, как смотрят на пейзаж. Потом опять на меня.
— Я всё понял, — сказал он. — Мне нужны чёткие решения. Я не собираюсь в сорок с лишним лет играть в крепости. Я предлагаю нормальный договор. Не хочешь — найдётся женщина, которой нужна семья больше твоей квартиры.
— Семья — это когда вместе, — я слышала, как стул подо мной чуть скрипнул, я отодвинулась. — А не когда один ставит другому условия.
— У каждого свои условия, — он пожал плечами. — Ладно. Давай так. Я приду завтра, ты подумаешь. Если нет — мы пожмём руки по-человечески и разойдёмся.
Он встал. Шумно задвинул стул. Похлопал себя по карманам, будто проверял, на месте ли бумажник и ключи, и ушёл на балкон. Я услышала щелчок зажигалки. Вкус табачного дыма в квартире был для меня как чужой запах у чужого ребёнка — отталкивал, хотя я давно его терпела.
— Нина, — позвал он уже в прихожей, — я заберу свою рубашку. Оставлю только щётку. Вдруг ты передумаешь.
— Не оставляй, — сказала я. — Лучше всё забери. Щётку тоже.
Он посмотрел на меня секунду пристально, как будто пытался закрепить в памяти мои черты, и кивнул. Дверь закрылась тихо, почти без звука. Я стояла в кухне, обняв себя, и думала о том, как легко люди учатся говорить правильные слова, и как трудно при этом остаются верными себе.
Телефон зазвонил очень вовремя. Оля.
— Мама, ты дома?
— Дома.
— У тебя голос… — она замолчала на секунду. — Мама, что случилось?
— Приходи завтра, — сказала я. — Или сейчас, если можешь. Только давай без крика. Мне надо, чтобы меня обняли, и чтобы я не была при этом слабой.
— Я еду, — сказала Оля.
Она пришла, как и обещала, быстро, с порога сняла кроссовки, обняла меня и больше ничего не спрашивала. Мы сидели на кухне, я рассказывала почти шёпотом, чтобы не расплескать остатки сил.
— Так и сказал? — удивилась она, — и даже не покраснел?
— Спокойно, — кивнула я. — Как счет за свет прочитал.
— Мама, — она сжала мою ладонь, — давай попробуем разложить это по полочкам. Ты ему нравишься. Но он привык жить так, чтобы ему было лучше, а не нам. Он, похоже, считает, что женщины должны платить за его присутствие. Это не любовь. Это сделка. И ты правильно сделала.
— Я не хочу быть злой, — сказала я. — Мне не хочется думать о людях плохо. Я видела в нём опору. Я не люблю скандалы.
— И не надо, — мягко ответила Оля. — Никаких скандалов. Мы просто сделаем так, чтобы он понял: тут его номер не пройдёт. Пусть идёт искать свою удобную женщину. Только, мама, обещай: ни одного документа, никакой доверенности, никаких договоров долевого чего-то там. Обещаешь?
— Обещаю, — вздохнула я. — Я уже и не думала.
На следующий день Виктор не пришёл. Потом позвонил, как-то чужим голосом, и сказал, что уехал на объект в другой район, задержится. Я сказала «бывай» и положила трубку. Я не плакала. Внутри всё было как будто притихшим. Клавдия Петровна зашла с пирожками и сказала:
— Нинка, ты держись. Таких Викторов видела я немало. Они всё строят, а в собственном доме у них бетон не схватывается. Зато на лестницах хорошо шпателем работают, с чужого всегда проще.
Я улыбнулась, потому что в словах соседки была старая мудрость: не лезь под нож, если режут бесплатно.
Прошла неделя без Виктора, и я вдруг услышала, как моя квартира стала звучать иначе. Я поняла, что можно обедать и не ждать, что сейчас кто-то войдёт, и надо будет подать на стол. Я увидела, что лампы светят ровно, как прежде, и на подоконнике герань, пересаженная Галкой, стоит гордо, как красная девица. Я достала свои краски, которые когда-то купила на пенсию, и начала осторожно рисовать яблоки в тарелке. Через окном дул лёгкий ветер, и яблоки были такими же, как в детстве: простыми, деревенскими.
Однажды вечером я встретила Виктора у подъезда. Он стоял с бумагой в руках, с той самой своей ровной, почти улыбкой. На лавочке сидели бабушки, они сразу перестали щёлкать семечки.
— Нина, мне нужно поговорить, — сказал он.
— Говори, — ответила я.
— Ты подумала?
— Подумала. Нет.
Он повёл плечом, будто сбросил со спины что-то неприятное.
— Ладно, — сказал он и даже не попытался спорить. — Тогда извини. Я не привык к отказам. Я тебе добра желал. По-своему, но желал. Будь здорова.
— Будь здоров, — повторила я. — И не обижайся на женщин, которые берегут свою крышу.
Он кивнул и ушёл. Бабушки на лавочке зашептались, как птицы перед грозой. Я вошла в подъезд, и мне казалось, что стены посмотрели на меня и пожали плечами: мол, умница.
Я не закрылась от мира. Я ходила в дом культуры всё так же, танцевала с теми, кто танцевал честно. Иногда у меня дрожали руки, когда я слышала слово «квартира», но я учила себя переводить разговор на сад, на варенье, на песни. Мне предложили вести кружок «Поём вместе», и я согласилась. Женщины приходили, ставили сумки у стенки, расправляли платки, и мы пели про белой акации гроздья душистые. Иногда заходил пожилой мужчина с гармошкой, и было ощущение, что в зале пахнет сеном.
На одном из таких вечеров я познакомилась с Юрием. Он пришёл с соседкой, та замахала ему рукой, мол, иди, не бойся, и он сел на краешек стула, как человек, который не уверен, что ему тут есть место. Он был широкоплечий, не высокий, руки у него были как корни, крепкие, а в глазах — тихая насмешка над самим собой.
— Вы поёте, — сказала я после песни, — как будто по лесу идёте.
— Я пою плохо, — он сразу признался. — Но люблю. Я вообще всё люблю, что честно. Вы пели душой. Я это слышал.
— Спасибо, — ответила я. — А вы кто по жизни?
— Электрик, — улыбнулся он, — простой, районный. У меня после смены голова пустая, я прихожу домой и включаю радио. Готовлю себе кашу, иногда жарю картошку. Жена умерла. Есть дочь, но далеко. Вот и думаю, пойду спою, может, легче станет. Стало.
Мы поговорили, как-то просто, без пристрелки. Потом он предложил проводку у меня ещё раз проверить — не как мужчина, который ищет повод войти, а как человек, который привык помогать. Я бы и не согласилась, но вспомнила, как щиток искрил.
— Посмотри, — сказала я, — а то мне кажется, что ночью тут щёлкает.
Он пришёл, открыл щиток, работал, будто разговаривал с проводами. Ничего не требовал, не просил чая, не заглядывал в шкафы. Я стояла рядом, передавала отвертку, как медсестра. Он закончил, вытер руки тряпкой, которую принёс с собой, и улыбнулся.
— Теперь будет тише, — сказал он. — Если что, зовите.
— А ты, — сказала я и сама удивилась, как легко перешла на «ты», — зайдёшь на блины? Я как раз дрожжи развела.
— Зайду, — он кивнул. — Только я принесённые услуги на блины не меняю. Я к людям просто так.
Мы сели на кухне, и я поняла, что бывают мужчины, с которыми не приходится прятать ни стол, ни душу. Мы говорили о том, что картошка нынче дороговата, зато груши в саду у соседки удались, о том, что прошлой весной снег таял шумно, будто речка побежала. Он рассказал про свою жену, тихо, без жалоб, и как-то так, что я увидела их дом, где на стене висит вышитая салфетка, а внизу — табуретка, на которой всегда стояла кастрюля с борщом.
— Знаешь, — сказал он, уже уходя, — я к документам отношусь просто: у каждого они должны быть свои. Совместное — это руки, спина и день, который прожит вместе. Остальное на бумаге — бумага. Извини, что так прямо.
— Спасибо, — ответила я и подумала, что в его словах есть то самое, чего мне так не хватало.
Он не ходил ко мне каждый день. Иногда пропадал, а потом появлялся с банкой мёда. Я вздрогнула, глядя на золотой кружевной верх.
— Мёд из ваших? — спросила я.
— Друзья привезли, — сказал он, — если нельзя, верну.
— Я не ем мёд, — объяснила я, — у меня на него нехорошо.
— Тогда и в дом не будем, — спокойно кивнул он, — не нужно. Давай лучше клюкву возьму на рынке, компот поставим.
Я рассмеялась. Он был человеком, который не спорил с твоим телом. Я проводила его до двери, и он, обувая свои простые ботинки, сказал:
— Нина, мне с тобой тихо. Дай я со временем принесу тебе свой чайник. Он у меня бурчит молча, не свистит. Я так люблю чайники, которые не напоминают о себе.
— Приноси, — ответила я, и это «приноси» совсем не было связано ни с ключами, ни с домовой книгой.
Иногда я встречала Виктора на рынке. Он проходил мимо, делая вид, что не видит. Однажды он остановился и сказал:
— Нина, и как ты? Нашла уже «честную любовь»?
— Нашла честное спокойствие, — ответила я. — А любовь — это когда человек не меряет тебя стенами.
— Ну-ну, — фыркнул он, но без злости, — я тебе желаю всё-таки свадьбу сыграть. Не к лицу бабе стареть одной.
— Старость не в паспорте, — сказала я, — а в том, кто рядом.
Он пожал плечами и ушёл. Я смотрела ему вслед и не чувствовала злобы. Скорее лёгкую усталость: столько сил ушло на то, чтобы поверить не туда.
Юрий приносил картошку, я ставила в духовку курицу. Мы спорили, как лучше — под майонез или под сметану, и он смеялся:
— Ты сметану любишь, я понял. Делай по-своему. Женщина, которая уверенно солит, не ошибается в крупном.
Оля приходила вечером, видела Юрия и смотрела на меня. Я кивала, мол, всё в порядке. Они находили общий язык, потому что оба умели чинить — она компьютеры, он розетки. Однажды она тихо сказала мне на кухне:
— Мама, у этого человека на лице нет ни одной ложной морщины. Все от солнца.
— Пусть будет так, — улыбнулась я. — Мне главное — чтобы в доме было спокойно.
Юрий однажды заговорил:
— Нина, я не буду тебя ни о чём просить. Если когда-нибудь мы решим жить вместе, пусть у нас будут два ключа и две пары тапок. Квартира твоя — это твоя крепость. Я могу быть у тебя воином, который не лезет на стену без команды. Я был женат, я знаю, как это. Я не хочу к тебе с лестницей, хочу — с веником и молотком. Знаешь?
— Знаю, — сказала я, и у меня почему-то закололо в груди.
Мы не спешили. Я боялась говорить громко, боялась слов, которые взрываются, как хлопушки. Мы жили, как люди, которые на берегу костра греют руки и не хотят его раздувать сильнее, чтобы вдруг не покосился искрами. Он укладывал у меня старый ковёр, чтобы не споткнуться, я покупала новый чайник, который бурчал тихо, как он хотел. Однажды он принёс книгу стихов, прочёл вслух про окно, в котором стоят герани. Я слушала и думала, что в мире столько простого и правильного, что мы зачем-то часто проходим мимо.
Иногда мне снилась та фраза. «Отдашь свою квартиру — поженимся». Она звучала, как лом. Я просыпалась и шла на кухню. Садилась у окна, где свет от фонаря падал на стол, и смотрела на мои яблоки, нарисованные несмело. Потом открывала окно, и в квартиру входило дыхание ночи. Я благодарила себя за то, что не переступила через свою черту.
Однажды, когда солнце клонилось к крышам, а на балконе пахло свежим бельём, заглянула Клавдия Петровна. Она принесла миску с огурцами и сказала:
— Ну что, невеста? Как там твой электрик?
— Хороший человек, — сказала я просто.
— Это уже много, — кивнула она. — Скажу тебе старую истину: хороших людей трудно потерять, потому что они сидят рядом спокойно и никуда не рвутся. А нехорошие сами себя теряют. Они ищут, где им мягче, и пробивают локтями чужие стены. Ты у меня молодец, Нина. Береги дом.
Я кивнула. Беречь — это у меня получалось.
Под вечер мы с Юрием вышли прогуляться. Воздух был прозрачный, из окна на первом этаже кто-то играл на баяне, и мелодия выливалась на тротуар старательно. Мы шли рядом, и он вдруг остановился:
— Нина, давай сделаем так. Без штампов, без криков, без условий. Если тебе будет спокойно — поставим в этой квартире ещё один стул. Если нет — я буду приходить по звонку, чинить и уходить. Мне важно, чтобы ты в своём доме не боялась.
— Я не боюсь, — сказала я и удивилась собственным словам. — Я просто перестала считать, что любовь измеряется квадратными метрами.
— Вот и хорошо, — он улыбнулся. — Знаешь, я как-то слушал передачу, там один дед сказал: «Жениться надо на человеке, а не на квадратуре». Мне это понравилось.
Мы рассмеялись. Сели на лавочку. Соседские бабушки оглянулись, и одна сказала:
— Смотрите, как идут-то. Тихо. Как молодые.
— Мы и есть молодые, — ответила я, и это было правдой, потому что молодость — это когда надеешься. А я надеялась.
Ночью я опять проснулась. Прислушалась. В квартире дышало. Я подумала о том, сколько женщин платили за чужое присутствие слишком дорого, отдавали не только стены, но и своё имя. Мне повезло: я услышала себя вовремя. И, может быть, история с Виктором была мне дана для того, чтобы я снова научилась говорить «нет», когда «нет» единственное правильное слово.
Утром я испекла блины, положила их на тарелку и пригласила Юрия. Он пришёл, как всегда, вовремя.
— Я тебе, — сказал он, — гвоздодёр принёс. Тот сосед сверху опять взял табуреткой стену долбить, вдруг пригодится.
— А я тебе, — ответила я, — варенье. Крыжовник с апельсином. Это моё лучшее.
Мы сели на кухне. Я подала блинчики, он налил чай из своего чайника. Чайник действительно бурчал молча, как будто не хотел лишний раз разбудить дом. Мы ели, смеялись, и было ощущение, что мир сложился как надо. Даже если не будет свадьбы, я всё равно уже не одна. Потому что я с собой. И потому что рядом человек, который не просит платы за свою тёплую ладонь.
К вечеру позвонила Оля.
— Мама, как ты?
— Хорошо, — сказала я, — у меня дома тихо. И очень вкусно пахнет.
— Я рада, — улыбнулась она в трубку. — Я вспоминала, как мы с тобой когда-то переехали сюда. Ты в тот день сказала: «Это наш дом, и он нас выдержит». Вот он и выдержал. И ты выдержала. Я горжусь.
— Спасибо, — прошептала я.
Я подошла к окну. На подоконнике стояли мои яблоки, пока не очень похожие на настоящие, но мне нравились. Я подумала, что и в любви так же: мы сначала рисуем, потом стираем, снова рисуем, пока не получится тот самый цвет, от которого сердце успокаивается. И иногда приходится смывать целую картину, если в ней главный цвет чужой и холодный.
С улицы донёсся смех. На лавочке мальчишки соревновались, кто дальше кинет шапку. Я повернула ключ в замке, не закрывая дверь до щелчка. Пусть мир входит и выходит. У меня есть дом. И я больше не продам его за чью-то улыбку.