Рассказ «Упорный» Василий Макарович написал в 1973 году.
По сюжету совхозный шофер Моня Квасов прочитал в некой книге, что вечный двигатель невозможен.
«Прочитал, что многие и многие пытались все же изобрести такой двигатель... Посмотрел внимательно рисунки тех «вечных двигателей», какие — в разные времена — предлагались... И задумался… трение там, законы механики — он все это пропустил, а сразу с головой ушел в изобретение такого вечного двигателя, которого еще не было. Он почему-то не поверил, что такой двигатель невозможен. Как-то так бывало с ним, что... от всяких трезвых мыслей он с пренебрежением отмахивался и думал свое: «Да ладно, будут тут мне...».
«Моня придумал это ночью... Вскочил, начертил колесо, желоб, стерженек, грузик... И даже не испытал особой радости, только удивился: чего же они столько времени головы-то ломали!».
Показал знающим людям, был осмеян…
Вот такая зарисовка. Не «Улисс», не Достоевский – рассказ.
Как оценили историю читатели (отзывы в Сети):
- Есть такие люди, которым свойственна огромная упорность в различных делах. Если за что-то взялся, то будет упираться и доводить до конца. К слову, не самое плохое качество, лишь бы цель была по силам и адекватная. А вот у героя этого рассказа упорство было и при решении не самой простой задачи. Более того - её невозможно было решить. Моня Квасов, шофёр 26 лет от роду решил, что просто обязан придумать вечный двигатель. Лучшие умы человечества до него не смогли, а он что, не дотумкает, что ли? Ну и взялся он за решение этой задачи. Что было дальше - можете узнать сами, если решите прочитать этот рассказ.
- Рассказ получился очень хорошим у Шукшина. Главный герой вызывает симпатию своей целеустремленностью и напором. Жаль, что изначально он был обречён.
- Главный герой произведения, Мотя, один из тех, кто берется за каждое дело с остервенением, с желанием добиться своего. Мотя можно по праву назвать упорным. И упорство Моти передается читателю. Мне тоже хотелось при прочтении как-то подсказать главному герою, подсобить, направить. Я и сам даже засомневался в своих знаниях насчет вечного двигателя при прочтении, настолько убедителен был Мотя. Какой вывод и какую мораль можно вынести из этого произведения? В первую очередь рассказ подталкивает к учебе. Учиться, учиться и ещё раз учиться. И вопрос даже не в безграмотности, а в наличии знаний, которыми стоит обладать и которыми никогда не поздно овладеть.
Профессиональные литературоведы тоже высказались.
Кандидат филологических наук Обухов: Русский человек всегда «спасает мир». Моня Квасов («Упорный») в минуту триумфа:
«Он походил по горнице в трусах, глубоко гордый и спокойный, сел на подоконник, закурил. … Если бы он был не в трусах, а в брюках, то уже теперь сунул бы руки в карманы и так походил бы — хотелось. Но лень было надевать брюки, не лень, а совестно суетиться».
Шукшину это все отчетливо неприятно. Для Шукшина русский народ — творец. Получается что-то, не получается — это не важно. Важно, что ты этим творцом себя считаешь. Это меняет, пробуждает душу. Русский человек стремится к святости. Не ум его, а его душа — хочет быть святой.
В общем, многие, кого называют шукшинскими «чудиками», вовсе не так безобидны.
Иноагент Коровин не обошел вниманием: Мне кажется, что Шукшин интереснее именно в контексте своих отношений с современниками, и в этом смысле Шукшинский «Упорный» — это свидетельство того, что эта душа обречена, что вечный двигатель народной жизни остановился, и его сгубило трение, сгубила реакция среды. Об этом рассказывают все лучшие новеллы Шукшина, и в первую очередь, –«Шире шаг, Маэстро». Это история о том, как творческий порыв гасится от соприкосновения с людьми и о том, как люди находят наслаждение в заплевывании этого огарка. Вот это очень печальная история. В известном смысле весь Шукшин — это хроника вырождения народа, хроника вырождения народной души. Шукшин крайне пессимистически смотрел на судьбу народную, — по-моему, это достаточно очевидно.
Понятно, что джентльмены со специальным образованием везде ищут «русскую душу» или «русскую беспросветность», в крайнем случае «русофобию» (как тот филолог: «Не секрет, например, антироссийский дискурс всей американской прозы. Марка Твена роман «Том Сойер», который содержит столь изощренную русофобию, что ее практически невозможно обнаружить»).
Это все теория, но есть практика. Эмпирический опыт. («Упорный», напоминаем, написан в 1973 году).
......
В конце девяностых, когда с купюр облетали нули, Барнаул был сказочно уютен. От Речного до Потока осенние кафе скрипели пластиком. Мы были – во всех.
Новоиспеченные студяги.
Мы были – отовсюду. Со всех концов Алтая.
Предгорье представлял Артем, как полагается, кержацки молчаливый; тайга делегировала Владислава, он любил, чтобы его, как ссыльных предков, называли с ударением на «И»; Васька, хохол из Волчихи – это степь; Саня Гоммершмидт - русский. Сибиряки. Алтайцы.
Среди студентов на потоке было больше городского бычья, и волей-неволей деревенские слепешились в свою компанию. Кроме умения палить из ружья и знаний за полив капусты, была и еще одна общая черта, которая нас, семнадцатилетних сельских лбов, сближала – это «данунах», то есть, научно выражаясь, критичный склад ума. Тезисы преподавателей не обходились без «да ну прям!», все сообщения СМИ встречались сарказмом «ну щас!». Из истин только – речка, лес, Священное Писание и песни Шевчука, все остальное – «а ты докажи».
И еще один момент. Сближающий.
Не помню, когда это было, но Смертин еще в Уралане играл. А Интернета не существовало, и мы не могли выяснить, кто такая Эмилия Алексеева – улица, и улица, а в честь кого?..
Сидим мы в комнате, собираем стеклотару. Влад – самый из всех интеллигентный, - поэтому остатки разлил из бутылки, в горлышко дунул, и под стол ее. Соленые арбузики из Волчихи (кавуны по-ихнему), чарышская маралятина, жареный сазан – эх, ты, закусь! Пища богов!
Вчера разбили двухкассетник. Поэтому двери ментам не открыли.
И вот лежат возле двери магнитофонные обломки: крышечка, рычажок, моторчик… Я и говорю:
- Был у меня на велике фонарь с динамкой…
- Я тож про то подумал, - перебивает Васька. – Еслиф провод заголить, примотать, а Тёма будет крутить….
- Разбежался, - перебил Артем.
- … то она бы мотала, играла…
- Щас, заиграло.
- … кассету прихерачить как-то и музыка была бы.
- А ты сам-то не споешь? – бурчит Артем.
Влад уже давно руками машет и вклинивается:
- У меня тоже на «Каме» был этот генератор, и я подумал – ну, щегол был… если то электричество кинуть на моторчик, а моторчик – на колесо…
Чего?!!! Как это ты подумал?!! Это я подумал! это мои детские эти… ну, пижжу, не детские – пожже…
- Я тоже такое прикидывал, - говорит с кровати Саня и тянется голой ногой к столу.
- Была идея, - смеюсь я.
- Ну если честно! А ты, Тёмыч, придумывал вечный двигатель?
- Делать мне нех, придумывать, - угрюмо говорит Артем. – Я его делал. Из игрушечного грузовичка…
Оказывается, нескольких парней терзала утопическая мысль. В одно примерно время. Кажется, что и в одном месте, но Алтайский край…у нас от Малиновой гривы до Малинового озера, как от Праги до Парижа. Это вам не «четверо парней с нашего двора»
Но прикол – дальше. В маленькой комнатушке на барнаульском Потоке выпившие люди взялись смастерить…
«У всех же в огороде бак есть с краном, - сказал ВладИслав. – Шланг цепляешь, и напор. Физика, ёпт! Чем больше перепад между большой цистерной и выходом, тем напор – шибче. Так? А еслиф этот шланг кверху, и чтоб вода обратно струйкой…».
Испортили ведро. Изрезали пивные полторашки. Пишущие ручки тоже в ход пошли. Водяная мельница! Вечная, как показалось. Опытный образец. Когда менты все-таки прорвались в хату, наш перпетум мобиле отнесли у «бульбуляторам» и долго искали накурку.
Но то – потом. А энтузиазм зашкаливал. Вдруг!? Сейчас вода с ведра в шланчик, а из шланчика – в ведро….
«Я вот думаю, а если не ведро? Если цистерна водонапорной башни и ма-а-аленький шланг, как на капельнице, может тогда…», - сказал Влад через годы. Он лысый и толстый. Подполковник на пенсии. Ждет второго внука. Должен быть мальчик».
……………
Это личный опыт. И к нему, позвольте, крамольный тезис: а может быть Моня Квасов, прочие «чудики», может быть рассказы Шукшина вовсе не о томлении русской души? И не об эсхатологии народной жизни? Просто рассказы о людях, какие они есть. А они – есть. Никакого иносказания. Зачем к каждой книжке совать «штангенциркуль Достоевского»?
Еще одни штрих. Подобную историю о вечной водяной мельнице мне рассказал один шофер, который имеет больше оснований считаться шукшинским земляком, чем я. То есть, живет еще ближе к Сросткам. Он тоже поливал-поливал в огороде и все пытался струей воду обратно в цистерну направить. Шофера зовут Амырчак. Телёс, сибиряк тюркского происхождения, ни капли русской крови, ни тяпки русского духа.
Рассказ «Упорный» - что бы там не думали себе высоколобые лингвисты по алтайской земле не ходившие – история о человеке. О нас.
Немодный деревенский вайб. Нечто лоховское, по столичным меркам.
Наше насторение:
Моня сидел в горнице, смотрел в окно. Верхняя часть окна уже занялась красным -- всходило солнце. Село пробудилось; хлопали ворота, мычали коровы, собираясь в табун. Переговаривались люди, уже где-то и покрикивали друг на друга... Все как положено. Слава богу, хоть тут-то все ясно, думал Моня. Солнце всходит и заходит, всходит и заходит -- недосягаемое, неистощимое, вечное. А тут себе шуруют: кричат, спешат, трудятся, поливают капусту... Радости подсчитывают, удачи. Хэх!.. люди, милые люди... Здравствуйте!