Я не военный эксперт и не политик. Я просто человек из российского города, который три года живет в состоянии тихого раскола. Моя война — это не окоп, а бесконечный внутренний диалог, поток новостей и гнетущее молчание о самом главном. Это исповедь о внутренних противоречиях, с которыми сталкиваются миллионы.
Между телевизором и телеграмом: жизнь в двух реальностях
Мой день начинается с ритуала, знакомого, наверное, очень многим. Сначала — фоном официальные новости по телевизору. Ровные голоса дикторов, сводки с картами, рапорты о выполнении задач. В этой реальности есть порядок, есть план, есть уверенность. Я смотрю на это и хочу гордиться. Горжусь стойкостью наших ребят — это чистая, невыдуманная правда.
Но затем рука сама тянется к телефону. Открываю Телеграм. И погружаюсь в другую реальность. Здесь нет ровных голосов. Здесь ломающиеся от усталости голоса из окопов, крики «Дроны! Срочно нужны дроны!», споры о тактике штурма какой-то безымянной высоты под Бахмутом. Здесь правда о спецоперации предстает не в виде сводки, а в виде raw-материала — сырого, нервного, часто шокирующего.
Где правда? Мой разум пытается найти компромисс: «Наверное, где-то посередине». Но душа не принимает этого. Так рождается первый и самый главный раскол — не в обществе, а внутри собственного сознания. Кому верить? Кому можно верить? Этот вопрос висит в воздухе моего дома каждый день.
Громкое молчание: ритуалы памяти в эпоху тишины
Но есть вещь, которая ранит и разделяет куда сильнее. Это — оглушительное, давящее молчание о наших потерях. Официальные цифры — это что-то из абстрактной статистики, не имеющее отношения к жизни.
Настоящую цену мы узнаем иначе. По внезапно появившемуся посту в одноклассниках от матери одноклассника: «Наш мальчик героически погиб...». По новости в паблике родного города о том, что на местном кладбище открыли еще одну «Аллею героев». По внезапно повисшей паузе в разговоре с другом, который смотрит в пол и говорит: «А Санька-то наш... не вернулся».
Это молчание не объединяет — оно раскалывает российское общество на два непересекающихся мира. На тех, кто эту войну знает по личному, выжженному горем опыту, и тех, кто знает о ней только по парадам, салютам и репортажам с вручения наград.
Оно заставляет испытывать странное, мучительное чувство вины. Вины за то, что ты можешь спокойно пить кофе утром, идти на работу, смеяться над шуткой — жить. Пока кто-то другой, такой же, как ты, заплатил за твое сегодняшнее утро самую высокую цену. И о его цене говорят шепотом. Это и есть главная боль российского общества — невысказанная, неозвученная, но ощутимая повсеместно.
Цена вопроса: о гуманности и ее последствиях
С самого начала нам говорили красивые и правильные слова: мы щадим мирных жителей, мы не будем разрушать города. Это благородно. Это по-человечески понятно. С этим сложно спорить.
Но вот позади — три года. Я вижу кадры с Мариуполем, с Артемовском, с другими городами, которые теперь навсегда вписаны в историю кровавой краской. И в тишине моего дома рождается страшный, неудобный, может быть, кощунственный вопрос.
А какова цена нашего гуманизма? Если бы в самом начале, когда исход противостояния решался, действовали максимально жестко и быстро — возможно, не было бы этих лет изматывающей позиционной мясорубки? Может, общие потери — и с нашей, и с той стороны — в итоге были бы меньше? Это не призыв к жестокости. Это мучительная попытка анализа целей СВО и тех средств, которые для их достижения выбираются. Попытка понять, не платим ли мы за красивый жест тысячами дополнительных жизней.
Главный страх: точка невозврата
И наконец, самый глубокий, экзистенциальный страх в России, который не произносят вслух, но который витает в каждом втором разговоре на кухне.
А что, если ВСЕ ЗРЯ?
Вот представьте. Проходят годы. Все заканчивается. И к власти приходит тот, кого преподносят как «новую надежду», «прозападного либерала», который хочет «вернуть страну в лоно цивилизации».
И что же он делает? Первым делом он едет в Вашингтон или Брюссель. И ему говорят: «Молодец. Распиши вот тут вот признание всех ошибок предшественника. Отдай все завоеванные территории. Вернись к границам 1991 года. Выплати репарации. Сдай всех, кого международное сообщество назовет военными преступниками, трибуналу. И тогда, глядишь, лет через десять мы начнем обсуждать снятие санкций».
И всё. Вся эта невероятная цена — тысячи жизней, искалеченные судьбы, сломанные семьи, экономическая мобилизация, наша гордость за стойкость — в один миг превращается в ничто. В напрасную жертву. Мы зашли слишком далеко, чтобы отступать. Отступить теперь — значит не просто проиграть. Это значит признать, что все эти жертвы были напрасны. Это значит предать тех, кто не вернется. Этот страх — главный аргумент, который я слышу вокруг: «Другого пути нет».
Что в итоге? Мое мнение о будущем России
Так где же выход? Мое тихое, выстраданное мнение простое.
Да, возможно, на пути были и ошибки, и просчеты. Да, общество расколото, и нам потребуется долгие годы, возможно, десятилетия, для примирения внутри России.
Но альтернатива этому трудному, мучительному пути — даже не поражение. Альтернатива — национальная катастрофа. Та, что случится не на поле боя, а за столом переговоров, где с нами будут разговаривать с позиции победителя, требуя безоговорочной капитуляции.
Поэтому мы, миллионы таких же, как я, просто молча несем этот груз. Мы помогаем армии, как можем. Мы гордимся простыми солдатами и ругаем неповоротливых генералов. Мы избегаем разговоров о политике с родными, чтобы не разругать последнее, что осталось.
Мы просто ждем. И надеемся, что когда-нибудь этот наш неидеальный, непарадный, но выстраданный патриотизм поможет склеить осколки нашей общей страны. И что наш страшный, невероятно трудный выбор в итоге окажется правильным.
Потому что цена ошибки — это уже не чья-то одна жизнь. Это — вся Россия.